себе ненужным —
и к Арарату, пустой громаде
плыви, спасая остатки жизни,
ты всё ж не молод, и скоро прадед
тебе ещё петь на собственной тризне
в московском метро
несёт от пипла
козлом и псиной,
и дышит сипло
со скорбной миной
народ бывалый
и заполошный,
с мельчайшим налом,
в хмелю, возможно…
припёртый к стенке,
совсем раздавлен
какой-то девкой:
оно нормально
мешать с овчиной
парфьюм вонючий?
и пахнет тиной
и тварью вьючной…
все в телефонах,
молчат вай-файно,
и ритмы-звоны
необычайны
ни до кого
нет дел и мыслей,
все – имаго,
мертвы и чинны…
а наверху —
ну, холодрыга!
кто на меху,
ну, например, барыги,
тем всё, конечно,
по барабану,
а мне запечность
не по карману…
ФЕВРАЛЬ
Будва, 3400 лет спустя после основания
вкрадчиво шепчут века
и сухие ветви платанов,
в море впадает река,
в тихую кротость Ядрана,
шастают мимо коты:
что от меня им толку?
даже прибой затих,
чайки кричат без умолку
тихо, спокойно кругом,
мир для раздумий и неги,
где-то, наверно, Содом,
смайлики, чаты и тэги
плавится мой горизонт
напротив любимой кофейни,
меркнут циклоны забот
в собственных отраженьях
я погружаюсь в себя
словно эллин у прибоя,
будущий мир чуть любя,
в легком вечернем запое
зима в Звенигороде
ещё февраль метёт, лютуя,
но солнце ластится весной,
святых ключей играют струи,
и сосны тешатся горой 
