сами для них калькулируем пищу
жизнь завершается – сжатием круга
дел, отношений, возможностей, рисков,
рядышком где-то с косою подруга
нас подбирает как чьи-то излишки
жизнь завершается – что ж в том плохого?
было бы хуже, конечно, бессмертье,
мне умирать – так случилось – не ново,
мирно кончается жизнь-многолетье
из окна больницы
летний ливень, летний ливень —
значит, что-то впереди:
корабли в далёком синем
и дожди, дожди, дожди
и цветы, стихи и мысли —
всё опять ко мне придёт,
струи в воздухе повисли,
разгоняя свой полёт
застучало по асфальту,
пузырями потекло,
веток сломанное сальто,
где-то выбито стекло
и грохочет всем на радость,
и сверкает – берегись! —
может, жить осталось малость,
так уж, мокрый, улыбнись
я ещё дойду до радуг,
солнце брызнет надо мной,
травы скошенные лягут,
пар взовьётся над землёй
мы успеем надышаться
этой жизнью грозовой,
мы ещё вернёмся, братцы,
в наш шальной и пьяный строй
иркутский пейзаж
Господи, какое захолустье!
как тут не устанут куковать?!
пахнет местный импорт древней Русью,
поминает каждый чью-то мать
то сугробы, то акаций перхоть,
полуразложившийся асфальт,
всё чуланы, ямы и застрехи,
по-архейски выцветший асфальт
замер у конца работы зной,
в магазине – ветхий сухостой,
и идут отбросы в перегной,
в наш родной советский мезозой
одуреть… и не дышать, не думать,
просто – размножаться саранчой,
на соседней стройке дробный стукот,
да машина пробежит порой
Иркутский центральный рынок
а, в общем-то, что изменилось? —
булыжника нет, мостовые
в буграх и порезах асфальта,
телеги и брички исчезли,
на смену пришли иномарки,
в рекламе отсутствуют яти,
а в позных господствует пластик,
но водка и квас – неизменны,
раскосые лица торговок,
шалят по карманам ребята,
с горячей жратвой заведенья
и закути тихих, степенных
оптовых громил разговоры, 
