Александр Левин – Вечнозелёная молодость (страница 2)

«Москвичи» же стояли и слушали Вадика. Его «уколы» противоположного лагеря совсем не обижали. Напротив, он подтрунивал над заносчивыми соперниками, превращая всю серьёзность их претензий в безобидные шутки.

Сибиряк Саня Королёв, вторя Максовым речам, вдруг вспомнил, как кто-то ему рассказывал про одного москвича, к которому приезжие земляки обратились за помощью в столице, и он им отказал. И от себя добавил гвоздём: «Да, все они такие!»

Затем Сварной перешёл на тему профессиональных успехов. Что, дескать, у него шов свариваемого металла, как шов у хирурга, оперирующего человека. Тонкий и ровный. И что только «немосквичи» умеют так.

Вот тут «понесло» меня. Я долго терпел претензии и, отстранив в сторону нашего «лидера», прям в лицо сказал Максу, что он не прав!

– Знаешь, Сварной, мой родной дядя – сварщик. Я лично видел у него знаки отличия «мастер – золотые руки». В Москве есть Дворец Съездов, где заседает Верховный Совет, слыхал?

– Ну, есть такой, и что? – недовольно буркнул Макс.

– Около него въезд на территорию Кремля. Стоят чугунные ворота. Так вот их сваркой занимался мой дядя! А про тебя там что-то не слышали!

Макс в ответ исполнил замученное «москвичи-самые «умные», но довод был настолько сильный, что темы «непрофессионализма» москвичей он больше не касался.

Шли мимо острова, с патриотичным названием «Русский». Несколько двухэтажных домиков, казарм. Всё какое-то утлое, неприглядное. Этот кусочек суши казался заброшенным и унылым. Сопровождавший нас сержант сказал, что там «моремановская» учебка и, построже добавил: «А также пограничный дисбат!»

Тут уж приуныли все. Назад пути нет – море. Будешь не соответствовать – дисбат на острове. «Мама, где ты?»

На берегу нас уже встречали, чтобы сопроводить до гарнизонной бани. Я вдохнул плотный тёплый морской воздух с привкусом ламинарии, насыщенный парами соли, и сошёл с трапа на причал. Может это южный курорт?

Нет! К знакомому морскому запаху примешался тошнотворный аромат. Попахивало свиными испражнениями и пищевыми отходами. Народ стал морщить носы.

– Чем так воняет? – раздалось из толпы.

– Это – подсобное хозяйство, подхоз! – ответил сопровождавший нас погранец.

Мы построились в колонну и зашагали по наезженной грунтовке от берега. Учебный отряд располагался на вершине двух пологих сопок на территории примерно пятнадцать квадратных километров. Вся система жизнеобеспечения находилась тут же, кроме подачи электроэнергии и выпечки хлеба. Площадь была огорожена колючкой (системой) и охранялась нарядами. Несколько казарм, пищеблок, здание штаба, клуб, склады, армейский магазин, стрельбище, да дом для семей военнослужащих, вот и вся цивилизация этого военного городка. В центре и по краям его было большое количество дикорастущей зелени. Влажный морской климат позволял растениям достигать невероятных размеров. Листья лопухов в полчеловека, в Средней полосе России такого и не увидишь!

Бабочки волшебных расцветок порхали над цветущим диким лилейником с запахом мандарина. Массивные жуки, со звуком тяжёлых бомбардировщиков зависали над местами посадок среди густой сочной травы. По количеству зелени – это место мне напомнило Никитский Ботанический сад под черноморской Ялтой.

А пока мы в ногу шли мимо этой красоты в храм превращения призывников в солдаты.

Все наши вещи в предбаннике «перешерстили», разрешив оставить только средства личной гигиены, конверты, ручки. Даже катушки с иголками сгинули в круговерти фильтрации. «Ах, мамочка, все твои хитрости в прятании денег пропали даром!» Валяется где-то сейчас в бухте Паровозной та катушечка с двадцатью пятью рублями внутри.

Те, у кого стрижка не совпадала с «уставной» (а их было большинство), тут же стригли машинкой «под Котовского». Гражданскую одежду («гражданку») можно было забрать с собой и отправить домой, но в большинстве случаев новобранцы просто оставляли её тут же, чем пользовались ушлые «фильтровщики», отбирая самое модное себе на «дембель». Впрочем, что там было модное? Все старались одеть на призыв что-нибудь неброское, ношенное. Однако для отслуживших два года вдали от цивилизации «дембелей» и эта одежда казалось яркой, невиданной. В стране, после объявления гласности и демократизации общества каждый год всё менялось. Раскованнее и ярче становились люди, а мода опережала эту тенденцию на три шага!

Баня, правда, оказалось общей душевой. Перед входом стояли фельдшеры из санвзвода в белых халатах и макали в тазик с пахучей жидкостью тряпку на палке. Со стороны было похоже, что это маляры и они собираются что-то красить. Однако «красили» они нас. Следовала команда: «Поднять руки вверх!». И пахуче-жгучая тряпка елозила у нас подмышками. Затем следовала более унизительная команда: «Нагнуться!». Теперь тряпка яростно жгла около заднего прохода. И последним этапом звучало: «Повернуться лицом!» Оружие «экзекуторов» обильно смазывало волосы на лобке и в паху. «Свободен!» Тут уже вприпрыжку народ бежал в душевую, попискивая от адского жжения.

Мы набились в душевой как сельди и начали смывать с себя остатки гражданской жизни вместе с дизенфекционным снадобьем.

– Эй, Лёва, – позвал меня Саня Королёв, – дай вехотку!

– Че… чего? – недоумевая о чём идёт речь, спросил я.

Королёв уверенно показал мне на мочалку.

– А-а-а, мочалку, на! – и передал ему видавший виды банный предмет.

В общий банный слив потихоньку уплывали наши надуманные противоречия и споры «москвичей-немосквичей».

Выдали военную форму. Да не просто гимнастёрки, а настоящие камуфляжи «Берёзка» или «камки», как здесь их называли! Такая униформа стала недавно применяться в погранвойсках, хотя разработана была ещё в 1982 году. Правда вместо высоких ботинок «берцев», введённых позднее, мы ещё получали кирзовые сапоги и портянки.

Вот, где «немосквичи» были явно выше нас на голову. Про такое искусство, как быстро намотать портянку на ногу мы «москвичи» читали только в сказках, да в исторических произведениях. Урбанизм, отвыкли, забыли. И в самом деле, портянка оказалась гораздо практичнее и удобнее носков в полевых выходах и при ненастной погоде!

В здешних условиях постоянной влажности перед сном портянки наматывались на сапоги или уносились в «сушилку» на батарею. Солдат, забывший это сделать, карался не только сержантами, но и инфекцией, распространявшейся по ногам от сырости. Такая болячка называлась «розочкой». Лопнувшая мозоль, порез на ноге, с намотанной на неё влажной портянкой поражались бактериями и представляли из себя покраснение вокруг раны. И если вовремя не обратиться в санчасть с этим заболеванием, можно было попасть в госпиталь с серьёзным осложнением. Сепсис вокруг «болячки» увеличивался с геометрической прогрессией и по цвету напоминал алый цветок-розу с центром бутона в виде раны.

Мы мотали портянки, чертыхаясь про себя, не понимая, почему нельзя просто надеть носки. Впрочем, для кого-то это было делом вполне привычным.

Пыхтели рядом со мной близнецы – братья Четвёркины.

А я с загляденьем смотрел, как барнаулец Вовка Шигов буквально за секунду намотал кусок белоснежной ткани на ногу и сунул её в новенький «кирзач». У меня на это ушло четыре попытки. Пыхтел-сопел, и всё же получилось. Не так ажурно, конечно, но при ходьбе не сбилось. Вот он – первый шаг в воины!

Теперь уже чистые, без домашних запахов, молоденькие солдатики стояли возле одноэтажного здания бани в ожидании дальнейших приказаний, присланных сюда нескольких из учебки сержантов.

«Молодые»

I

Нас разбили повзводно и приставили младшего сержанта Синюшкина, чтоб командовал нами. Он был лишь на полгода старше меня по призыву, но младше по возрасту. Однако, те шесть месяцев, проведённых им в этой сержантской учебке, делали его на ступеньку выше. Иерархия, ничего не поделаешь!

Теперь мы направились в казарму. Снаружи она напоминала недавно построенное общежитие из красного кирпича. Само здание было новее, чем основная часть строений гарнизона. Пожалуй, только клуб был одного года постройки с ним.

Пока мы шли, нас рассматривали те, кто здесь служил более полугода. Они кидали в нашу сторону «армейские» шуточки: «молодые», «духи», «свежее мясо». Это казалось диким. Отрезанным от «гражданской жизни» «срочникам» поневоле приходилось дичать на закрытой территории учебного отряда. В уставной жизни военных гарнизонов нет места сантиментам и ласковым словам! (Представьте, если бы было наоборот? «Лёвушкин, дружок, будь добр, ляг на землю, откинь левую ножку, закрой левый глазик, и целься из автоматика во-о-он в ту мишеньку. А теперь нажми пальчиком на спусковой крючочек. О, попал?! Ай, да золото, ай да молодец! Ну, давай, вставай, отряхивайся, дай я тебя расцелую!» А? Каково!) Всё чётко и коротко: «Застава, к бою! Огонь! Прекратить стрельбу! Встать! Разрядить оружие!»

Вот в такую среду окунулись «молодые», переступив порог четырёхэтажной казармы и теперь уже нашей 4-й учебной заставы. «Четвёрка» называли мы её меж собой. Она пахла кирзачами, краской, свежевымытыми полами, кожей, машинным маслом. Стены её были пропитаны солдатским дыханием, потом армейских будней, снами с воспоминанием о «гражданке». Помещение блестело каждый день, ряды кроватей были равны, как разлинованная шахматная доска. Собственно, мы и были шахматными фигурами-пешками. Немногие из нас желали прорваться в ферзи, но уж быть «съеденным» противником никто не хотел. Этому нас и должны были научить здесь! С другой стороны «шахматной доски», «за океаном», уже проигрывались и не раз варианты уничтожения наших диспозиций.