Александр Левин – Подъезд (страница 2)

На дворе, где трава, хранились дрова – в огромном сарае, высотой чуть ли не в пять метров, подпираемом яблоней-дикушкой. И рубили дрова на траве двора суетливые взрослые. А над их головами весной тиукали скворцы, жужжали пчёлы, несущие мёд в ульи, стоящие у строения со смешным названием «подсарайка» (слышали—нет?)

Там, за горизонтом лет, хромая на одну ногу и опираясь на срубленную толстую ветку орешника, выходил на улицу погреть свои косточки мой двоюродный дедушка Серёжа. Он садился на лавочку и смотрел на солнышко, зябко двигая плечами в стареньком ватнике. Назанимавшись со скотиной с раннего утра и выпустив её гулять, баба Ксюша, его жена, кормила городских гостей завтраком, ставила в печке томиться молоко и тоже выходила «из дому», садясь рядышком с мужем. На голове бабушки белый платок, тёплое платье обтягивает замызганный от хозяйских дел халатик, поверх одета чёрная жилетка из овчины. Она сидит, постукивает палочкой, пока к ней на лавку не запрыгивает рябая курочка.

У бабушкиного халатика есть два кармашка. В одном – лежат зубастые щипцы, в другом – карамелька или кусочек сахару. Бабушка Ксюша – большая сластёна. Но никогда не пьёт чай, размешивая в нём сахар, а всегда вприкуску, раскалывая сахар или конфетку на несколько частей, так по-крестьянски рачительней! Вот и сейчас она полезла в кармашки руками. Зачем? Она достала и развернула, привезённую городскими гостями лимонную карамельку с варением, раскусила её чёрными щипцами на три части. Одну – мужу, одну себе, а одну – курочке.

Вокруг этих «божьих одуванчиков» вертятся две собаки – рыжий, суетливый, с хвостом как бублик и похожий на лайку – это Пушок. Чёрная ласкучка, припадающая постоянно на лапы, чтоб её погладили по голове – дворняжка Динка. Динка живёт в конуре у дома, а Пушок спит с дедушкой на диванчике, согревая его ножки. Динке очень хочется карамельку, но баба Ксюша не даёт – глаза будут слезиться, и гонит её к конуре доедать вчерашнюю кашу.

– Ну, пошла, окаянная! Эна, каши сколько, не жрёшь ни черта! – и креститься, произнося «не божье слово». Бог-то рядом, вон, за окном в красном углу – Николай-угодник! Он всё слышит, всё видит. «Хоть бы Серёже ещё здоровья, а то совсем пожелтел, иссох, знобит постоянно!»

За домом у подсарайки, среди ульев «колдуют» два Вовчика. Один – племянник, второй – муж племянницы, два друга «метель-да-вьюга». Приехали с жёнами, с малыми ребятками. Те ещё на лежанке спят, уморились с дороги. А их жёны, Нина и Вера, хлопочут уже по хозяйству, моют посуду после завтрака, да щи готовят на обед.

«Не дал Бог детей, да хоть племянники помогают! И то веселей. Вон и Серёжа оживает, когда московские гости-то приезжают. Да и Вера, старшего в честь мужа назвала. Видать любит!» – рассуждала так про себя баба Ксюша: «А то и правда, старые мы, отписать им дом, всё ж о нас забота, не бросят, чай!»

Старшие дети Вовчиков, Серёжа и Алла, уже большие, оставлены в городе, только маленьких взяли с собой: худобушку-Оксанку, нытика Сашку и любопытную Маринку.

Так и сидели они, семейно: дед да баба, да курочка Ряба. В ногах у деда виляет «бубликом» верный Пушок. Динка, поджав хвост, высовывает свой нос из-за дровяника, боясь бабушкиного окрика.

Из дома выглянула Нина: «Пойдёмте все обедать, там и дети проснулись!» И покатилась дальше деревенская история – незамысловатая, простая жизнь.

Знала бы бабулечка, что её простой крестьянский образ не оставит равнодушным плаксу и нытика Сашку! Поразит в самое сердце своей подмосковной красотой и обитателями деревня Кривец, с неторопливой речкой Дубной.

«Злой» улей

По наследству от двоюродного деда с бабушкой в деревне Кривец нам достался не только дом, но и целая пасека из тринадцати ульев. Весной и летом там цвели травы, яблони, липы, гудели пчёлки-трудяжки над нашими головами. Мы – малышня, беззаботно бегали меж деревьев, всяческих кустарников, грядок с клубникой и «зеленухой», пока взрослые трудились на земле. Они вечно что-то строили, суетились над обедом, облагораживая подмосковный участок своей заботой. Лишь к одному месту мы не приближались и опасливо выглядывали из-за «подсарайки». На нём стояло тринадцать домиков разного цвета и один из них, страшный-престрашный – синий. Это и был «Злой» улей.

Первый раз с пчелой и её нравом я познакомился на тропинке, ведущей от дома к реке, когда сестрёнка, на год старшая, играя, катила меня пятилетку на летней прогулочной коляске. Пчела летела в обратном направлении, к ульям. Она врезалась мне в голову, упала за воротник рубахи и цапнула в шею. Мой «бизоний рёв» слышала, наверное, вся деревня и четырнадцать её домов вздрогнули. Оксана развернула коляску и помчалась со мной к дому. Папа вытащил жало, взял горсть сырой земли и приложил к укусу. Боль чуть успокоилась, но крокодильи слёзы продолжали капать на землю.

– Терпи казак, атаманом будешь! – успокаивал он меня.

Оксанка, грустно смотрела на «операцию» и тоже хлюпала носом, чувствую за собой вину в том, что не уберегла младшего брата. Укус на шее чуть опух и покраснел. Сначала мне было больно даже дотрагиваться, потом место укуса стало дико чесаться.

– Не чеши, – говорил папа, – так дольше проходить будет!

– А почему же так чешется?

– Это пчелиный яд, растворяется в крови.

– Я-а-а-д?! – я поднёс свои кулачки к глазам, что бы опять расплакаться.

– Да, очень полезный! Из него даже делают лекарства и продают в аптеке. Здоровее будешь! – папа улыбнулся и потрепал мои волосы на голове.

«Если это полезно, почему же так больно?» – недоумевал я. И стал бояться пчёл. К моему ужасу, родные на даче иногда пытали себя этими полосатыми мухами. То, одев белые халаты и москитные сетки, лезли к ним в улей, то прикладывали крылатых медоносов к пояснице. Они ойкали и радостно улыбались, когда пчела жалила их в поясницу, приговаривая, как заклинание, дескать, радикулит прошёл. Ну и странный народ эти взрослые!

Лишь одни пчёлы были мне милы, потому как не кусали. Они беспомощно ползали вокруг улья, с ними можно было поиграть, погладить аккуратно пальчиком по мохнатой спинке с крылышками. Но уважением пчеловодов эти «крылатики» не пользовались, потому как мёд не носили и их презрительно называли – ТРУТНИ.

Перед тем, как открывать улей, папа и мамин брат – дядя Володя («ДяВолодя», так я его величал) затевали магический ритуал. Отколов со старого пня гнилушек, насыпали их в странный чёрный прибор, отдалённо напоминавший чайник. Но воду туда не наливали, а поджигали гнилушки, затем накрывали крышечкой с носиком, и играли на приваренной к основанию этого чуда гармошке. Из носика валил густой дым. Странная помесь гармошки и чайника назывался «дымарь».

– ДяВолодь, а зачем вам этот «дымарь»?

– Чтоб пчёлы не жалили и было видно сколько в сотах мёда.

Что можно было разглядеть в таком дыму, непонятно. Но папа и дядя Володя, поставив дымовую завесу, возвращались от ульев довольные, с десятком рамок полных мёда. Я, в это время, смотрел на них в окно. Вся деревня, в это время, смотрела на них в окно. Если кто и решался не смотреть в окно, будучи на улице застигнут этим действом, бежал на конец деревни, к деревянному мосту через речку Дубну, и, заслышав гудение передового отряда «Злого улья», сигал в воду прям в одежде, вспоминая моих бабушек: «Опять Вовки, мать их, „дымарить“ пчёл начали!»

Разложив рамки на террасе, поймав и выпустив на улицу, по моей просьбе, всех принесённых с рамками пчёл, Вовчики начинали священнодействие. Я просто обожал наблюдать за тем, как острым, длинным ножом папа срезал закупоренные воском соты в рамке, предлагая мне пожевать эту сладкую, пахучую жвачку. Воск после жевания, складывали в отдельную миску. Его можно было «перетопить» и сдать в специальный магазин, где за это можно было купить со скидкой новые «восковки» – заготовки для новых сот. Дядя Володя брал раскупоренные рамки и вставлял их в чудо-механизм под названием «медогонка». Это была большая металлическая бочка, мудрёная внутри, с большой ручкой сверху и маленьким краном снизу. Дядя Володя начинал крутить ручку. Над медогонкой появлялся ветреный вихрь и сладкий запах мёда наполнял весь дом. Машина гудела, зубчатые колёса заманчиво крутились, по мускулистым бицепсам дяди тёк пот. Он улыбался нам с папой и вращал ручку – этот сильный, черноволосый и кудрявый мужчина, которого все величали не иначе, как «цЫган». Так и трудились на даче всю жизнь два Вовчика, два друга – «не разлей вода»!

Как-то летом меня на недельку оставили на даче с бабушкой Леной (папиной мамой). Перед отъездом в город Вовчики предупредили бабушку, что «Злой улей» вот-вот будет роиться. Сказали ей, что надо делать в этом случае. О, я знал это слово – «роиться» и поэтому стал ещё осторожней выходить из дома на улицу. Сначала выглядывал из двери в щёлочку, потом высовывал свой нос, выставлял одну ногу, заглядывал за дверь и, осмотревшись, пулей выбегал из двора через калитку мимо ульев. Я уже видел эту ГОРУ пчёл, свисающую с дерева, гудящую и кусающую всех и вся. Только Вовчики не замечали этой угрозы, в белых халатиках, а иногда и голые по пояс, только в москитных сетках, половником смахивали кучи пчёл, припуская их дымком, в специальный ящик «роевник». Потом закрывали его и уносили в «подсарайку», где пересаживали в новый улей.