Александр Лебедев – Упрощенная реальность (страница 4)

У мемов есть и физическое ограничение, которое редко замечают. Мы не можем удерживать в голове слишком длинные конструкции как единое целое. Песня в уме обычно проигрывается не вся, а куплетом или припевом. Воспоминание о любимом человеке возникает как несколько вспышек-кадров, а не как непрерывный фильм. Наша внутренняя сцена невелика. Поэтому короткие мемы почти всегда имеют преимущество перед длинными. Они легче укладываются в оперативную память сознания, легче повторяются и легче заражают.

Отсюда и раздражение, которое многие испытывают, сталкиваясь с людьми, мыслящими заголовками, клише и лозунгами. Нам кажется, что мы возмущены примитивностью. Но, возможно, дело ещё и в другом: мы интуитивно чувствуем конкурентное преимущество короткой формы. Сложная мысль требует усилия, а лозунг — только рта. Репликатор внутри нас понимает это быстрее, чем наше самолюбие.

Если смотреть на эволюцию ретроспективно, она во многом и правда напоминает рост ёмкости мема. Атом хранит минимум различия. Простейшая клетка — уже сложную программу поведения. ДНК — колоссальный архив. Большие культурные системы — философии, религии, научные теории — требуют для переноса библиотеки, институты, школы, поколения специалистов. Чтобы построить современный ускоритель частиц, нужны сотни инженеров и исследователей, потому что ни один отдельный человек не способен вместить всю полноту задействованного знания.

Но здесь возникает парадокс. По мере роста сложности второй репликатор — культурный — выигрывает в тонкости, но проигрывает в скорости и простоте распространения. И тогда первый репликатор время от времени берёт реванш. Общество вдруг снова начинает предпочитать не сложную мысль, а короткий импульс, не длинное знание, а мгновенную реакцию, не учёного, а человека, умеющего в нескольких словах произвести заразительный эффект. Это не случайная деградация, а маятник репликации.

В результате наиболее приспособленным оказывается не обязательно самый знающий, а тот, кто умеет быстро оперировать короткими информационными блоками. Если чего-то не хватает, он просто обращается к внешней памяти — к сети. Но там его ждёт уже не чистое знание, а осевший культурный шум. Поэтому сегодня всё меньше ценится «знать» и всё больше — «собирать цепочку» из доступных фрагментов. Вопрос лишь в том, не рвётся ли эта цепочка.

Когда она рвётся, возникает когнитивный диссонанс. Но пусть читатель не думает, будто это непременно переживается как резкая внутренняя тревога. Очень часто второй репликатор защищает себя тоньше. Он не сообщает нам: «У тебя противоречие». Он просто незаметно перестраивает картину мира так, чтобы противоречие исчезло. Реальность, с которой мы живём, в значительной степени существует внутри нашего восприятия; а значит, её можно слегка подправить, не спрашивая у нас разрешения.

Психологи давно наблюдали это в экспериментах. Людям предлагали выполнять скучную и бессмысленную работу, а затем просили рассказать другим участникам, будто занятие было интересным. Одним за ложь платили мало, другим много. Те, кто получал крупное вознаграждение, без труда признавали, что солгали ради денег. Но те, кому платили совсем немного, зачастую начинали искренне убеждать и себя, и других, что работа действительно была увлекательной. Мозг не находил достаточного внешнего оправдания для лжи — и потому менял внутреннюю версию событий. Не поведение подстраивалось под истину, а истина — под поведение.

Теперь посмотрим через эту оптику на фразу, которую нередко повторяют, говоря о квантовом мире: «мы не можем понять, как устроен атом, потому что в нашей реальности нет для него аналогий». На первый взгляд это звучит скромно и даже честно. Но если вдуматься, формулировка тревожная. Если атом — часть нашей реальности, то у него должны быть хотя бы структурные аналогии в ней. Если же аналогий нет вовсе, тогда мы либо имеем дело не с «объектом нашей реальности» в обычном смысле, либо используем не тот способ понимания.

Здесь и возникает диссонанс. Нам предлагают одновременно принять, что атом реален, что он исследуем, что он определяет свойства вещества — и что при этом он принципиально лишён связей с нашим опытом. Возможно, так и есть. Но возможно и другое: вокруг атома уже давно вырос плотный культурный мем, который защищает не столько объект исследования, сколько привычный способ говорить о нём.

Разумеется, внимательный читатель заметит, что и я сам сейчас строю собственный мем. От этого не уйти: любая последовательная мысль стремится оформиться, закрепиться, стать переносимой. Разница, на которую я надеюсь, не в отсутствии мема, а в способе обращения с ним. Я не прошу запомнить мою схему как догму. Напротив, я предлагаю временно отказаться от чистого накопления и заняться комбинаторикой родительских уже известных нам смыслов.

На мой взгляд, глупость — это не наличие «неправильных» идей. Глупость — это неспособность выстроить связную цепь из правильных элементов. Ум не обязательно порождает новое; иногда он всего лишь умеет собрать имеющееся так, чтобы вдруг проступил иной рисунок. Именно этим мы и займёмся дальше: попробуем не заучить новую картину мира, а собрать её собственными руками — из того, что всегда было у нас перед глазами.

Глава 3. Время без пространства

Мы уже сравнивали нашу реальность с вычислительной машиной. В этом сравнении есть опасность: слишком легко увлечься деталями устройства — транзисторами, переходами, электрическими полями, — и потерять главное. Но если оставить в стороне механику и посмотреть на самый простой уровень, то основой любой цифровой логики оказывается бит: различие между нулём и единицей, между «есть» и «нет», между одним состоянием и другим.

Именно это нас сейчас и интересует: не внутренности машины, а сам «такт», сам момент возникновения дискретности. Не то, из чего сделан процессор, а то, что заставляет его мир дробиться на последовательность определённых состояний.

Если искать аналогию в нашей Вселенной, то первым на ум приходит время.

Не пространство, не материя и даже не энергия, а именно время — самое странное и самое привычное из измерений. Оно движется только в одном направлении. Его нельзя вернуть, развернуть или пережить повторно. Так же и возникший бит нельзя «загнать обратно» в состояние до различия: как только выбор сделан, система уже изменилась. В этом смысле время и информация удивительно похожи. Время несёт определённость вперёд, а определённость рождает информацию.

Но откуда берётся сама определённость?

Обычно мы говорим об энтропии: о том, что беспорядок растёт, различия стираются, газы смешиваются, тепло распределяется. Это верно — но часто упускается одно важное условие. Чтобы энтропия вообще могла увеличиваться, вначале должна существовать хоть какая-то упорядоченность. Если два газа уже идеально перемешаны, смешиваться дальше им некуда. Чтобы процесс начался, нужна исходная граница: половина сосуда заполнена одним газом, половина — другим. Иначе говоря, для роста неопределённости требуется первоначальная определённость.

В самом простом виде это и есть прошлое.

Дальше нам придётся часто пользоваться парой понятий — «прошлое» и «будущее» — и понимать их не только как бытовые слова, но и как рабочие инструменты мышления. Большинство людей, если говорить откровенно, хотят от жизни прежде всего одного: определённости. Им хочется знать, что будет завтра, кто останется рядом, чем закончится болезнь, принесёт ли труд результат. Но чем дальше взгляд направлен вперёд, тем меньше в нём ясности. Прошлое уже состоялось, а будущее ещё нет. В этом смысле неопределённость живёт только впереди нас.

Настоящее же похоже на бегунок молнии, который сшивает ткань будущего в плотную линию прошлого.

Если сказать совсем грубо, то в каждый следующий момент число возможностей растёт. Сейчас — одна точка. Через условную секунду — уже два возможных продолжения. Ещё через одну — четыре. Затем восемь, шестнадцать, тридцать два. Это не точная физическая модель, а образ: чем дальше от точки настоящего, тем гуще ветвится дерево вариантов. Информационная энтропия нарастает по мере удаления в будущее.

В детстве мы мечтаем стать врачом, пожарным, артистом цирка, лётчиком, исследователем морей. Но взрослый человек обычно оказывается кем-то одним. Что стало с остальными возможностями? Они не исчезли в мистическом смысле. Они просто не состоялись. Их отменила определённость выбора. Настоящее, двигаясь, как ножницы, отрезало неосуществлённые ветви.

В природе, впрочем, выбор не всегда выглядит как исключение всех альтернатив. Иногда он напоминает разветвление. Ветка дерева может пустить не один побег, а сразу несколько. Но это не отменяет сказанного: в каждом конкретном узле всё равно возникает определённое событие, просто его определённостью оказывается уже множественность ветвления.

Здесь полезно ввести один важный принцип. «Событие всегда происходит сейчас». Секунду назад тоже происходило «сейчас», только для того события. Завтра, когда оно наступит, тоже будет «сейчас» — для нового события. Событие не движется сквозь время так, как поезд движется по рельсам. Скорее, это мы, как наблюдатели, постоянно оказываемся в новых точках определённости.