Александр Лазков – Бессмертная партия (страница 25)
— О—о—она… — прошептала Эллен. Заикание, всегда усиливавшееся от волнения, стало почти непреодолимым. — Т—т—так э—элегантна… Н—неу—удивительно… ч—что э—эта л—леди… з—запала в д—душу… м—мистера Э—элмвуда… — Казалось, она вот—вот уронит бумаги. Джек, наконец оторвав взгляд от лестницы, обернулся к Эллен. При виде коллеги выражение его лица смягчилось. Он осторожно, почти по—отечески, коснулся её плеча:
— Эллен, дорогая, ты начала заикаться сильнее паровозного гудка. Переведи дух. Не стоит так трепетать. Она же не королева Виктория, в конце концов. Хотя… — он бросил ещё один взгляд вверх, — видок, конечно, королевский.
Волнение не утихало. Когда Элеонора переступила порог конторы, Мэри за своим «Ремингтоном» вздрогнула так, что чуть не уронила изящную курительную трубку. Клиенты замерли, уставившись на вошедшую с немым вопросом и страхом в глазах — не их ли секрет уже раскрыт. Возможно, пришла сама Фемида в черном бархате, дабы покарать грешников. Мэри, быстро взяв себя в руки, подняла бровь, оценивающе окинув графиню взглядом бывшей актрисы:
Вместо Джулиана навстречу Элеоноре поднялась доктор Ливия Пендлтон. Появление этой женщины было подобно выходу ледяного призрака. Высокая, худая, в строгом костюме тёмно—серого оттенка, она вышла из—за книжных стеллажей. Ледяной взгляд прошёлся по графине без тени любопытства или восхищения. Лишь лёгкий наклон головы обозначил приветствие.
— Доктор Ливия Пендлтон, — представилась дама. — Вы по срочному вопросу, леди? —
Элеонора ответила столь же вежливым кивком: — Графиня Элеонора Сент—Клер. Хотела встретиться с одним из ваших сотрудников. Его зовут Джулиан Элмвуд. —
— Увы, мистер Элмвуд сейчас отсутствует, — голос собеседницы был сух и точен, как скальпель. — Могу я быть чем—то полезна? Или вы предпочтёте подождать его? — Она едва заметно кивнула в сторону двери лаборатории Джулиана. В тоне не было ни гостеприимства, ни неприязни — только констатация фактов и холодная вежливость.
— Благодарю вас, доктор Пендлтон. Я подожду. — Она не чувствовала потребности объясняться с этой женщиной. Краткий миг их встречи пробудил в душе девушки инстинктивную осторожность. Молча она прошла в лабораторию, которая встретила её хаосом. Элеонора осмотрела всё вдоль столов: взгляд скользил по ретортам с мутными жидкостями, микроскопу и коллекции отмычек. Лёгкая, чуть ироничная улыбка тронула губы при виде схемы
Затем внимание привлекла аккуратно сложенная стопка записей на краю стола, придавленная пробиркой с каким—то осадком. Заголовок гласил: «Анализ состава чайных листьев (шёлковый платок, кейс 1478—Б)». Элеонора осторожно взяла верхний лист. Глаза, привыкшие выхватывать суть из монотонных текстов, быстро пробежали по колонкам химических обозначений и схемам реакций... Конечного заключения не было. У самого края красовалась одна торопливая запись:
Белгрейв—сквер, 44. Поместье «Черная Магнолия». 11 марта 1850 год.
Едва прождав месяца после свадьбы, граф Монтегю дал грандиозный бал в честь своей юной супруги. «Черная Магнолия» наполнилась гулом голосов, шелестом шелка и приторным ароматом дорогих духов. Хрустальные люстры в бальном зале горели тысячами свечей, отражаясь в задрапированных зеркалах. Элеонора была прекрасна — и эта красота, выставленная напоказ, казалась почти неприличной в своей откровенной роскоши. Её платье из тяжелого белого атласа, расшитого серебряными нитями, было настоящим произведением портновского искусства: лиф, плотно облегающий грудь и талию, переходил в широкую, колоколообразную юбку, украшенную сложными драпировками и вышивкой в виде стилизованных листьев и цветов. Тончайшее кружево обрамляло декольте, делая его одновременно целомудренным и манящим, а длинные, узкие рукава заканчивались изящными кружевными манжетами, почти скрывавшими кисти рук. Вся ткань, казалось, светилась изнутри, придавая её фигуре сходство с изваянием, высеченным из зимнего утра — холодным, идеальным и недосягаемым. Талия, затянутая в корсет до невозможности, казалась неестественно хрупкой, почти ломкой, а волосы цвета холодной дубовой коры были убраны в высокую прическу, открывая безупречную линию шеи и плеч. Единственным украшением служила нитка жемчуга — подарок мужа, — тускло мерцавшая на белоснежной коже, словно капли застывшей росы.
Однако за этой безупречной внешностью скрывалась бездна усталости. Каждый час, проведенный рядом с пожилым супругом, каждое его прикосновение, каждое слово, сказанное с видом собственника, купившего редкую безделушку, вызывали в ней глухую, ледяную тошноту. И хуже всего было осознание собственной вины. Когда мать объявила о помолвке, Элеонора не стала устраивать сцен. Она не пыталась бежать или умолять. Как положено дочери аристократической семьи лишь молча приняла сделку, подобно яду, что запивают холодной водой. Граф заплатил за неё титулом и состоянием, а она позволила себя купить — и теперь пожинала плоды своей самоуверенности. Эта мысль жгла сильнее, чем грубые прикосновения, и придавала её маске бесстрастия особую, почти пугающую непроницаемость. Она стояла рядом с графом, улыбаясь гостям той самой сдержанной, отстраненной улыбкой, которая в будущем и принесла ей прозвище «Мраморная Сирена». Её изумрудные глаза, холодные и немигающие, скользили по лицам, но не видели их — она считала минуты до того момента, когда сможет остаться одна.
— Графиня, вы сегодня само совершенство, — пропел какой—то напомаженный щеголь, склоняясь над её рукой.
— Благодарю, виконт Форсайт — ответил голос, подобный звону льда. В нем не было ни тепла, ни интереса. Граф Монтегю, стоящий рядом, довольно и тяжело, с чувством полного обладания, приобнял её, касаясь обнаженного плеча — собственнический, грубый жест, который яснее любых слов говорил гостям:
— Моя жемчужина столь прекрасна... Не правда ли? — обратился он к гостям, сияя самодовольной улыбкой. В его голосе слышалось не просто восхищение, но и плохо скрытое торжество коллекционера, заполучившего редкий экземпляр.
Элеонора почувствовала, как к горлу подкатывает комок отвращения.
Вечер развивался по известному сценарию. Шампанское лилось рекой, смех становился все громче и фальшивее. Решив взять короткую передышку от духоты и лицемерия, Элеонора под благовидным предлогом выскользнула из бальной залы. Она направилась в малую гостиную, служившую комнатой отдыха для дам. Но, проходя по полутемному коридору, она услышала приглушенные голоса, доносящиеся из приоткрытой двери курительной.
Запах дорогих сигар и выдержанного коньяка смешивался с едким дымом. Сквозь щель она увидела силуэты нескольких мужчин. Среди них были банкиры, политики и влиятельные торговцы. Тогда же и состоялась первая встреча графини с братьями рода Блэкуолл — Генри и Эдгаром. Они сидели в глубоких кожаных креслах, расслабленные, циничные, обсуждая то, о чем не говорили вслух при дамах.
— Говорят, в Китае настоящее пекло, — лениво протянул один из них, пуская кольцо дыма. — Эти тайпины... вроде бы одержимы религиозным бредом. Говорят, их предводитель, Хун Сюцюань, вообразил себя младшим братом Христа. —
— Христианский Бог против Сына Неба? — усмехнулся другой, поправляя галстук. — Забавное зрелище. Но какое нам до этого дело? —
— Война — это хаос. А хаос — это возможность, — подал голос Генри Блэкуолл. Его тон был деловитым, холодным. — Пока мандарины воюют с сектой, их порты открыты... для тех, у кого есть пушки или запретный товар. Спрос растёт. Цены на чай, правда, тоже ползут вверх, но барыши от контрабанды перекрывают все убытки. —
— Ост—Индская компания, конечно, потеряла монополию, — вставил Эдгар, нервно стряхивая пепел в серебряную пепельницу. — Но теперь нашу нишу заняли мелкие авантюристы. Шкипера, готовые идти на риск. Китайские джонки с нелегальным грузом идут прямо на штыки английских канонерок, а прибыль... прибыль исчисляется тысячами процентов. —
— И вы, Блэкуоллы, разумеется, не хотите остаться в стороне? — спросил кто—то. Генри Блэкуолл улыбнулся, но улыбка его была жесткой.
— Семья Блэкуолл всегда славилась умением вовремя оказаться в нужном месте. На прошлой неделе мы получили официальное разрешение на организацию экспедиций в Бенгалию. Первые корабли уже грузятся. Товар... самого лучшего качества. —
— Тот самый товар? — уточнил кто-то нарочито наивным тоном.
— Товар, — повторил Генри с нажимом, подчеркивая цинизм момента. — То, что нужно, чтобы открыть любые двери и купить любые чайные листья. —
Элеонора слушала, прижавшись спиной к холодной стене. Изумрудные глаза в полумраке казались черными бездонными провалами. Её муж был связан с этими людьми. Его угольные шахты и банковские счета питались деньгами, которые пахли кровью и дурманом. Она вдруг с новой остротой осознала, в какую грязь её втолкнули. Брак с Монтегю был не просто сделкой — он был погружением на самое дно лицемерия и бездушия высшего света, где войны и гибель тысяч были лишь поводом для биржевых спекуляций.