Александр Лаврентьев – Неформал (страница 50)

А Иван тем временем со дна своего рюкзака рацию вытащил небольшую, вставил в нее аккумуляторную батарею, антенну на длинном шнуре присоединил, настроил там что-то, а потом к антенне кольцо из проволоки прикрутил и мне ее на запястье повесил, чтобы не мешала. И я снова наверх полез, мне и нужно-то было всего-ничего: антенну наружу вытолкнуть, раскрыть ее там, закрепить на стенке зажимом и убедиться, что она точно на юг, в сторону Москвы направлена.

Вот только нам никто не ответил. Сколько Иван не говорил в микрофон:

— Сокол, Сокол, я Тайга, прием! — в ответ доносились только хрипение и шум. Ну я попытался у него хоть что-то выяснить, спросил:

— Кого ты вызываешь? Нет же вроде никого кругом, — но он только отмахивался, а потом все-таки рассказал:

— Понимаешь, я когда из банка выбрался, ну где рабов охранял, встретил одного хорошего чела, Андрей его зовут. Он может на помощь придти. Не отвечает, значит, на месте его нет, мог уйти куда-нибудь. Я сейчас маячок включу. Он вернется, сразу откликнется.

— А аккумулятора надолго хватит? — спрашиваю.

— Должно хватить на двое суток. Да у меня еще один есть. Так что будь спок.

В общем, включил он маячок, рацию внизу оставил, на земле, прямо под антенной, а потом велел мне Маришку сменить. А она суровая такая сидит у входа, пистолет в кулачке зажала, услышала приказ Ивана, на предохранитель его сразу поставила и в кобуру убрала. Я и не знал, что девушек можно так быстро научить с оружием обращаться. Это, видать, Иван ее настропалил. Я Маришку сменил, а она к костру сразу ушла, греться. Я ее только в замерзшую щечку чмокнуть и успел. Сел на коврик, на то место, откуда она только что поднялась, и наружу выглянул. А там все по-прежнему. Несколько тварей вокруг шара летают, да еще несколько высоко в небе кружат. Может, охотятся, а может, тоже наблюдают. А остальные по деревьям расселись и ждут. Как воронье! Жутко.

А Иван у костра обед затеял. Чистую газетку постелил, банку с ветчиной вскрыл, на галеты намазал, галеты по-честному разложил на три порции: себе, Маришке, а мои мне принес на обрывке газеты.

— Ешь, — говорит, — Санек, силы нам еще пригодятся! — и кружку еще протягивает. А в кружке воды — на донышке. Ничего не попишешь — пайка.

Я автомат рядом положил, руки кое-как о тельник вытер, воды сначала несколько глотков сделал, а потом взял одну из этих галетин, ветчиной намазанную, и в рот положил. И какой же она мне вкусной показалась! Ел бы и ел… Да только кто же мне даст? Там их всего-то штук пять было, они во рту растаяли, я даже не понял ничего, водой запил и снова на улицу смотрю. А Иван с Маришкой, значит, там, у костра, едят и разговаривают. А поскольку тут каждый шорох усиливается, то я их разговор слышу, как будто рядом сижу! Даже напрягает это — кажется, что человек рядом совсем стоит, а обернешься — нет никого. Странновато. А Маришка Ивана расспрашивать начала, мол, что, да как.

— Это что, — спрашивает она его, — значит? Ты после того, как тварей зубастых в пещере перестрелял, Шурычу велел меня оберегать? И вообще, что случилось-то? Мне же так никто и не объяснил путем! — тут она в мою сторону смотрит.

И верно, нам с ней за последние сутки и поговорить-то некогда было, все метались туда-сюда. Но сам я молчу и жду, что Иван ответит. Вдруг он все-таки не тот, за кого себя выдает? Но он все как по-писаному отвечает:

— Марья… Извини, Марина. Оговорился. Конец света настал. Как в Евангелии предсказано. Книга такая запрещенная была. Новый завет она еще называлась. Там было откровение одного человека, который предсказал конец света. Так и называлось: Апокалипсис святого апостола Иоанна Богослова, то есть откровение — то, что ему открыл Бог. Бог-Творец.

А Маришка дальше спрашивает:

— И че, он прям так и наоткровенничал там, что мол, двадцать первого августа две тысячи пятьдесят первого года миру конец?

А Иван отвечает:

— Да нет, число он не называл. Он в общих чертах предсказывал, чем мир закончится. А про число там ничего не сказано. Наоборот, там сказано, что конкретного числа никто не знает, а если кто-то осмеливается о конкретной дате говорить, значит, он лжепророк.

— Ага… А этот, значит, точно был не лжепророк?

А Иван плечами пожимает и руками разводит:

— Сама, — говорит, — вокруг посмотри.

А Маришка не отстает:

— Ну и какой смысл? Все, значит, померли, а мы, значит, тут застряли. Типа, избранные?

Тут Иван не выдержал и фыркнул.

— Ага, — говорит. — Точно! Избранные! В точку!

— Ну хорошо, — не унимается Маришка. — И для чего мы избранные? Я вот фиг знает сколько времени в темноте просидела и в холоде, зачем, спрашивается? Не мог бы твой Бог чего-нибудь другое для меня придумать, чтобы не так страшно было? И чтобы всякие твари с разными глазами ко мне в этот подвал не приходили бы. А?

И тут Иван ее за руку схватил, в которой она бутерброд держала, и спрашивает:

— Кто? Кто к тебе приходил?

А она плечами пожимает и руку освободить пытается.

— Пусти, — говорит, — ты чего?

Ну тут я ворохнулся, встать хотел да к ним подойти, и Иван сразу же Маришку отпустил.

— Извини, — говорит, — не хотел. Расскажи лучше, кто к тебе приходил, и где ты сидела?

А она рассказывает и в мою сторону все поглядывает, потому что ведь я тоже не знаю ничего.

— Меня с интерната бюреры буквально за два дня до этого конца света забрали, да сюда в централ для умалишенных на вертолете привезли. Ромберг наш, куратор интернатовский, им помогал. Вон Шурыч сбежал просто вовремя, а то, может, и его бы загребли. Сюда привезли, одежду отняли, халат этот дурацкий застиранный дали да в клетку посадили в подвале, мол, на карантин, да анализы всякие взяли, чтобы проверить, здорова я или нет. Там я и сидела. А в клетках этих еще двое было. Девчонка одна, ей, наверное, лет четырнадцать было, Жанной звали, и тетка — Елена Владимировна. Елена эта все время что-то бормотала, и вот как ты, крестилась, а девчонка с интерната сбежала под Рязанью, вот ее сюда и привезли. Она все страхи про централ рассказывала, как здесь санитары девчонок насилуют, а пацанов до смерти забивают. А я верила. Потому что как посмотришь на морды санитаров да на охранников, так сразу ясно, что все это правда. Мы два дня так перекантовались, а как раз перед концом света, вечером на меня приходил главврач смотреть. Но я, наверное, не в его вкусе оказалась, слишком худая. Так он Жанну забрал. А больше я никого не видела… Очнулась, темно, тихо, и Елены в клетке нет. Я сначала думала, что ночь продолжается, и просто ее тоже куда-то утащили. Ждала, ждала, что обратно приведут, а потом уже догадалась, что случилось что-то. А потом Елена пришла… Только это была уже не Елена. Темно, а ей хоть бы хны… Говорит мне: я тебя выпущу, только ты поклонись мне, скажи говорит, что нет у тебя другого бога, только я…

— Ну а ты? — спросил Иван.

— А я че? — Маришка тут на меня оборачиваться часто стала. — Я ей говорю, ты дура, что ли, чего я тебе кланяться буду? Ну она ушла. А потом долго никого не было. Пока мне есть и пить не захотелось. А потом этот появился. Бюрер, который меня сюда привез.

— Бюрер это из БНБ, что ли? — уточнил Иван.

— Ага, из БНБ, — кивает Маришка, — плащ у него такой длинный, черный и фуражка! — показывает, — черная такая. И глаза — разные.

Ну тут Иван к ней наклонился, каждое слово ловит. Я уже понял, что видел он этого Шварца где-то, да счеты, видать, с ним имеет какие-то свои. А Маришка продолжает рассказывать, слышу я: еще немного и расплачется.

— И давай он ко мне приставать: дам, говорит, воды и еды, только поклонись и скажи, что я твой бог.

А я слышу вдруг так отчетливо, что Иван зубами заскрипел. Даже Маришка замолчала, испугалась. А он спрашивает:

— Ну и?..

А она вдруг голову опустила и говорит тихо так, а сама чуть не плачет:

— Пить мне, ребята, очень хотелось и не верила я, что поможет мне кто-нибудь…

Тут Иван на ноги вскочил да по шару этому заходил, словно у него зубы вдруг заболели.

— Что ж ты, — говорит, — Марина, наделала?

А Маришка сидит, смотрит то на меня, то на Ивана виновато так и говорит:

— И что же теперь делать?..

А Иван вдруг успокоился, сел обратно на коврик.

— Главное, не паниковать и не унывать. Креститься тебе надо как можно скорее.

— Как это? — Маришка спрашивает.

— Да как? От Шварца этого надо отречься, в крещальную купель окунуться, и святая вода все твои грехи прежние смоет. А дальше по Богу жизнь свою строить надо. Поняла?

Она вроде бы кивнула сначала, а потом говорит:

— А если я в Бога не верю?

А Иван даже не нашелся, что сразу ответить. Молчал, молчал, а потом и отвечает:

— Да куда ты денешься? Поверишь. Тут остались только те, кто поверить в него способен. Другие сгинули, — а потом снова встал, штаны отряхнул и ко мне направился.

— Иди, — говорит, — Санек, отдохни.

Я хотел было ответить, что и не устал вроде, а потом смотрю, Маришка клубочком на коврике свернулась и вроде как плакать навострилась. Ну я и пошел к ней. Рядом лег, обнял. Молчу. А что тут скажешь? Вырваться бы отсюда, а там, может, и в самом деле, все хорошо будет? Нам хотя бы до церковки той в Дубне добраться. Там безопасно. А Маришка хлюпала носом, хлюпала, а потом ко мне повернулась, в грудь мне мокрым лицом уткнулась да и говорит: