Меня посещает в преддверье зимы.
Да, холодно будет, и снежно, и пусто,
Но дивное зрелище видели мы!
«Плевать на жизнь, – шотландская принцесса…»
Плевать на жизнь, – шотландская принцесса
Сказала, умирая в девятнадцать
Лет, – что ей смерти плотная завеса,
Готовая упасть и не подняться,
И что ей море в пасмурных барашках,
И что ей лес еловый и охота?
Ее душа – не наша замарашка,
А точный слепок с птичьего полета!
А может быть, в ее средневековье
Другая жизнь за гробом проступала,
Как тот ларец за шторкой, в изголовье,
В котором драгоценности держала?
Или в ней было что-то от повесы
И мудреца, философа-гуляки,
Каких Шекспир вставлял частенько в пьесы
И убивал в пылу кинжальной драки?
«Великий Август, бурю претерпев…»
Великий Август, бурю претерпев
На море, не сумел сдержать свой гнев
И статую велел убрать Нептуна.
Не навсегда, на время, дабы тот
Одумался – и впредь по глади вод
Шла ровно императорская шхуна.
Бог должен быть благоразумен. Пусть
Заучит римский кодекс наизусть:
Пора бы знать, чего нельзя, что можно.
Попутный ветер, парус надувай!
Вот и Овидий сослан на Дунай,
Он тоже вел себя неосторожно.
«А вчера на дороге лесной…»
А вчера на дороге лесной
Двое всадников – он и она —
Мимо нас проскакали, какой
Странный случай – и что-то от сна
Было в нем или мифа, вослед
Мы смотрели им долго, они
Предъявили нам то, чего нет
В наши трезвые, ровные дни.
Человек на коне страшноват
И высок и на нас не похож.
Взяли где-то коней напрокат,
И вогнали нас чуть ли не в дрожь
Конский пот, конский топ, сапоги,
Стремена, – и под сенью лесной
Понял я, как от нас далеки
Цезарь, Ричард и даже Толстой.
Маалые голландцы
Они живописали тишину,
Какую-нибудь в комнате одну
Старушку или девушку, на стуле
Сидящую к огню или окну
Лицом, нет, не подумай, что уснули.
Смотрели на камин или в окно —
И никакой тоски или печали.
И бархат зеленел или сукно,
Сидели – так у них заведено,
И что всего чудесней – не скучали!
«Дребезжанье строки неприлично…»
Дребезжанье строки неприлично.
Посмотри, как лоснится трава,
Как преследует цель энергично 
