В руках у них жалобы и подношенья.
И впору смутиться, и можно споткнуться
На чересполосице света и мрака,
Как если бы жизнь, от тебя отшатнуться
Решив, удержалась от этого шага.
Ты царь, избалованный тенью и светом,
И пленник мерцаний, и зарослей призрак,
И то хорошо, что не знаешь об этом,
Не ждешь подтверждений, не просишь
расписок.
И клены, и вязы, и куст придорожный
Приятны и порознь тебе, и суммарно.
Живи, только помни, как всё ненадежно,
Подвижно, обманчиво и светозарно.
«Глухонемые в дачной электричке…»
Глухонемые в дачной электричке
Шли по проходу, мелкие вещички,
Поделки расставляя здесь и там, —
Вдруг кошечки их, зайчики и птички
Понравятся – и купят этот хлам?
Стеклянный, оловянный, деревянный,
Пластмассовый, дешевый, нежеланный,
Кому такое нужно барахло?
Ни в комнате держать его, ни в ванной
Не станете: стекло и есть стекло.
А даже если б мраморное было
Там что-нибудь, кого бы умилила
Артельная такая красота?
Но ты купила слоника, купила.
Вот лучшая, клянусь, в тебе черта!
Башня
Как бы ты в своем тосканском стиле
Кружевном меня ни восхищала, —
Башня, разве б так тебя любили,
Если б ты упасть не обещала?
Если б смертной ты не притворялась,
Каждый миг на гибель обреченной,
Вызывая сладостную жалость,
И прямой была бы – не наклонной.
Хорошо, когда добавлен к чувству
Изумленья тонкий слой печали.
Сколько было преданных искусству
И тебя любивших – все упали.
Помашу рукою на прощанье
И уйду, заезжий соглядатай.
Так и не сдержала обещанья,
И не надо, башня, и не падай!
Везувий
О, как мне хотелось увидеть Везувий!
Увидел – и что же? Гора как гора.
Неужто для пылких страстей и безумий
Он создан, приземистый, вроде шатра?
Казбек бы ему показать белоснежный,
Граненый, сверкающий, яркий алмаз!
Унылый Везувий, угрюмый и грешный,
Историей римской пугающий нас.
И это Везувий? Ни пика, ни снега,
Неужто Помпею такой погубил?
Как если б великого я человека
Увидел – и разочарован им был.
И ростом не вышел, и странную моду
Завел – надевать телогрейку с утра.
И что-нибудь скажет еще про погоду:
«Сегодня дождливо, не то что вчера».
«Ван Гог перед этой картиной четырнадцать дней…»
