Александр Куприн – Сатирикон и сатриконцы (страница 44)
Сергей ГОРНЫЙ
Как можно стать знаменитостью
Написал рассказ.
«…И они шли оба молодые, сильные, изящные, красивые, шли беззаботно и весело.
И казалось…»
Обязательно что-нибудь казалось!
(Принес один раз рассказ, где ничего не казалось, редактор даже не стал разговаривать.)
«…И казалось, что эти две фигуры — одна стройная, легкая, в белой, плотно облегавшей ее кофточке, под которой угадывалась высокая молодая, девственная грудь, и другая, в косоворотке, с мягкими, пушистыми волосами. упрямо и задорно выбивавшимися из-под студенческой фуражки, — одно целое в этом великом празднике солнца, смеха, цветов и весеннего приволья».
«И было странно…»
(Это тоже обязательно.)
«И было странно, почему они идут рядом, разделенные тканями рубашки, кофты, а не лежат тут же, в цветах, белые, стройные, молодые, как счастливые, смеющиеся боги.
— Сегодня жарко, — произнес он.
Я хочу тебя, означало это.
И она поняла.
— Да… жарко, — ответила она.
И это означало:
— И я.
Он понял.
И она поняла, что он понял».
(Без последних строк я не рисковал даже показать в редакции.)
Но дальше шло самое важное.
«…И оттого, что повсюду в оврагах, за зелеными, мягкими кочками верещали что-то неугомонное быстрое, неразборчивое невидимые стрекозы, становилось как-то странно и жутко, свежо и радостно. Хотелось что-то угадать, всплеснуть руками и засмеяться. Обняться обоим, таким молодым, дрожащим и радостным, и побежать по полю, по цветам, по мягким зеленым кочкам, перебирать легкими упругими ногами…»
— Ну, а «казалось, что кто-то» есть у вас?
— Как же! Помилуйте.
Я даже усмехнулся. Попробовал бы прийти без этого.
Быстро перевернул несколько страниц и ткнул пальцем.
«За окном сгущалась тьма.
Словно кто-то огромный черный, больной и страдающий припал к стеклу и…»
— Хорошо. А дальше что?
— А дальше они приходят домой. Дома обыск.
Вот здесь.
«…Из темноты послышался чей-то голос. И потом мелко-далеким, чуть слышным звоном донеслось позвякивание шпор, словно кто-то жаловался на какую-то обиду тоненьким, наивным голосом. Хотелось прильнуть к этой темноте…»
— Хорошо. Ну, а дальше?
— А дальше на его глазах насилие над нею.
«…Он увидел только измятую, изорванную сорочку, высокие, девственные, словно недоумевающие груди и рассыпавшиеся волосы. С обнаженной ноги одиноко и сиротливо свешивалась голубая, словно удивленная подвязка».
— И все?
— Да еще пара страничек, и все.
Редактор протяжно свистнул:
— Не ходовой товар.
У меня по спине пробежали мурашки. (Хозяйка. Сапоги. Долг в лавку).
— Неужели не подойдет?
— За кого же вы нас, батенька, принимаете? Нынче не в ходу… Чем вздумал удивить? Шпоры… Жандармы… Скажите!.. Старье-с.
И, заметив в моих глазах мрачную решимость, прибавил:
— Кое-что, в виде аванса, могу дать.
И незаметно сунул зеленую бумажку.