Александр Куланов – Зорге (страница 96)
Так же активно, как весной, уговаривали Японию напасть на Сингапур, Риббентроп и Отт «давили» теперь на японское правительство с целью немедленно начать войну против Советского Союза. Резко сменились государственные приоритеты, сражения на Восточном фронте уже начинали затягиваться дольше обещанных Гитлером пяти-шести недель, и выступление Японии на Дальнем Востоке становилось все более необходимо Берлину. Токио заявлял о своей готовности, обещая: «еще немного и начнем». Дошло до того, что во второй половине августа советские войска в Забайкалье и Приморье были приведены в повышенную боевую готовность, ожидая нападения японцев буквально с минуты на минуту. Причиной стали очередные телеграммы Зорге, которые легли в основу специального сообщения Разведупра:
«О предстоящем нападении Японии на Советский Союз.
Источник сообщает: “Прошу вас быть бдительными потому, что японцы начнут войну без каких-либо объявлений в период между первой и последней неделей августа мес.”».
При этом в сообщении отмечалось, что окончательного решения японского Генерального штаба, японского правительства и императора о вступлении страны в войну нет. Это, конечно, создавало дополнительную нервозность в Москве, особенно с учетом получения предыдущих завышенных данных о численности Квантунской армии, заставлявших держать на Дальнем Востоке силы, так необходимые тогда для обороны Москвы и Ленинграда[565].
23 августа, перед отъездом в Маньчжурию, Одзаки сообщил еще одну важную новость: «ястребы» японской политики генералы Тодзио и Доихара считают, «что для Японии еще не наступило время вступать в войну… Одновременно, обсуждение вопросов оккупации Таи и затем Борнео в правительственных кругах происходит более серьезно, чем это было раньше…»[566]. А на допросе в японской прокуратуре Зорге позже сказал, что Одзаки и вовсе представил ему ценнейшие сведения с совещания в Военном министерстве, суть которых сводилась к тому, что «…
Одзаки в это время продолжал воздействовать на близких ему людей из окружения Коноэ и убеждать их в необходимости изменить направление удара: «Примерно в конце августа я был приглашен секретарем кабинета министров Усибой и в присутствии его самого, Инукаи и некоторых других изложил свои взгляды по вопросу о том, куда может склониться ситуация в Сибири. Смысл моего высказывания сводился к доказательству бессмысленности нападения Японии на Советский Союз…
Я втайне надеялся, что эта моя точка зрения через секретаря Усибу и других достигнет князя Коноэ и окажет какое-то влияние на политику Японии в отношении Советского Союза…»[569]
Наконец, данные «Инвеста» подтвердил «Интери» – Мияги: «…Германия уже потеряла время для захвата Москвы, а Квантунская армия потеряла желание вступить в войну»[570]. 11 сентября «Инсон» не без удовлетворения, вероятно, мог доложить, что японский блеф раскрыт: «
Один из друзей в[оенно]-морского флота сказал Паула [морской атташе германского посольства в Токио], что выступление Японии против СССР больше не является вопросом. Моряки не верят в успех переговоров Коноэ с Рузвельтом и подготавливаются к выступлению против Тай и Борнео. Он думает, что
Обстановка на Западном фронте советских войск в сентябре была близка к трагической. Немцы прорвали нашу оборону почти на всех направлениях, и единственной надеждой, единственным резервом Ставки очень скоро могли оказаться так называемые «сибирские дивизии» – соединения, в августе – сентябре 1941 года противостоящие Квантунской армии на Дальнем Востоке. Но в этом для СССР была заключена новая опасность: обнажение границ, скорее всего, стало бы для квантунцев сигналом к атаке. В такой ситуации ценность сообщений Зорге возрастала стократно, но ясности по поводу возможных действий Токио по-прежнему не было. 14 сентября «Инсон» передал в Москву (всего Клаузеном в тот день было отправлено семь донесений!) несколько противоречивые сообщения: «По мнению посла Отта выступление Японии против СССР теперь уже вне вопроса.
26 сентября вернувшийся из Маньчжурии, из правления Мантэцу, Одзаки, ранее направленный туда лично Зорге, развеял, наконец, туман, напущенный японским Генеральным штабом в вопросе о мобилизации, и назвал верные данные: «Общее количество солдат японской армии в Маньчжурии теперь составляет не менее 700 тысяч человек»[574]. Теперь данные советского Генштаба и резидентуры в Токио сошлись, и радиограммы Зорге, которые Клаузен отправлял почти ежедневно и по несколько штук, регулярно включались руководством военной разведки в спецсообщения Разведупра, доводившиеся до сведения начальника Генерального штаба и Ставки Верховного главнокомандования (ВГК), то есть до Сталина. Только сейчас обычным стало следующее начало текста: «По агентурным данным из Токио, заслуживающим доверия». И не просто доверия, а самого серьезного внимания.
Внести окончательную ясность в вопрос могло не военное, а политическое видение проблем вступления Токио в войну. И, разобравшись с численностью Квантунской армии, Зорге полностью переключается на них. Теперь война с Америкой – это то, что могло помочь обезопасить восточные границы Советского Союза, то, к чему следовало стремиться как никогда. Отношения Японии и США становились все хуже с каждым днем. Фактически Вашингтон объявил торговую блокаду Японии, и статья Зорге в номере «Франкфуртер цайтунг» (он успевал в это время писать для газеты обширные аналитические материалы!) так и называлась: «Япония сопротивляется блокаде». Заканчивалась она тревожным пассажем: «В японском сопротивлении есть одна сила, ставящая предел как суровости блокады, так и самой политике окружения, производимой противником. Это японские вооруженные силы. Отнюдь не легко разгадываемый, иногда очень взрывчатый характер японца все время держит врагов Японии настороже, не давая им решиться на беспощадное осуществление блокады и политики окружения. В этом заключается суть японской силы сопротивления»[575].
3 октября Зорге сообщил, основываясь на данных «Инвеста»: «…если начавшиеся переговоры между Америкой и Японией не дадут результата, уже до середины октября империя нанесет удар по Индокитаю и Сингапуру». Учитывая, что перспектив достижения компромисса между Вашингтоном и Токио не просматривалось, о чем хорошо было известно в Кремле от других источников, дело шло к скорой войне. Телеграмма Зорге вновь была доложена Сталину и другим руководителям Советского государства, а «Инсона» было приказано поблагодарить за присланные в последнее время материалы[576].
В тот же день Зорге отправил еще одно сообщение, на расшифрованной версии которого была проставлена резолюция: «Выяснить… почему же попадает телеграмма к нам на 5 день после ее получения». В заблудившемся почти на неделю в московских кабинетах чрезвычайно важном послании говорилось о снижении военной активности Квантунской армии и невозможности ее возобновления, по крайней мере, до марта следующего – 1942 года[577]. 4 октября, в день своего рождения – последний, отпразднованный на свободе, Зорге передал из Токио продолжение сведений о передислокации частей Квантунской армии и резюмировал: «…
Вскоре после того как был разрушен «первый главный миф» Зорге – о том, что он якобы сообщил точную дату нападения Германии на Советский Союз – 22 июня, появился «миф номер два» – о том, что исключительно благодаря информации нашего героя поздней осенью 1941 года Сталин решился перебросить с Дальнего Востока «сибирские дивизии», решившие ход великой битвы под Москвой и, в некотором смысле, исход всей Второй мировой войны. Еще в 1990-е годы против этой версии высказался бывший начальник одного из управлений НКВД Павел Анатольевич Судоплатов. Будучи весьма информированным человеком и высоким профессионалом, он довольно точно сформулировал основные моменты в истории сложных взаимоотношений Москвы со своим агентом в Токио: «К информации, поступавшей по этой линии из кругов премьер-министра Коноэ, и высказываниям германского посла Отта в Москве относились с некоторым недоверием. И дело было не только в том, что Зорге привлекли к работе впоследствии репрессированные Берзин и Борович, руководившие Разведупром Красной Армии в 20—30-х годах. Еще до ареста Боровича, непосредственного куратора