Александр Куланов – Зорге (страница 94)
Неизвестно, в какой степени правдив был Клаузен в этих своих воспоминаниях, но очевидно, что это был, возможно, один из трех самых тяжелых дней в жизни Зорге. Очевидно, что его нервы не выдержали, он сорвался, и, надо признать, наш герой имел для этого все основания. Восемь лет работы в тяжелейших, невыносимых условиях, восемь лет двойной жизни, когда никому нельзя признаться, кто ты такой, когда годами надо обманывать тех, кто искренне считает тебя другом, а люди, которых ты считаешь своими единомышленниками, старшими и более опытными коллегами, годами не верят тебе – ради чего все это было терпеть? Зачем? Если такие вопросы задавал себе Рихард Зорге 22 июня, то ему было очень непросто найти на него ответ. А то, что наш герой уже давно находился в состоянии тяжелейшей депрессии, подтверждают воспоминания людей, его окружавших. Принц Урах рассказывал, что еще в мае, когда он собирался покинуть Японию, к нему обратился посол Отт: «Надо что-то делать с Зорге. Он пьет больше, чем обычно и, кажется, переживает нервный срыв. Это не просто плохо отражается на посольстве; я опасаюсь, как бы не случилось нечто действительно нехорошее. Само собой разумеется, что прежде всего следует сохранить добрую репутацию посольства. Вот что я предлагаю: когда вы поедете домой, заберите Зорге с собой. Я же сделаю все, что могу, дабы он получил хорошее место в Берлине. Вы с ним добрые друзья, и мне кажется, вы смогли бы отправиться на родину вместе». Зорге навсегда остался в Японии.
Со слов его тогдашней возлюбленной – немецкой пианистки Эты Харих-Шнайдер, давно уже гостившей в доме посла Отта, многие июньские вечера Зорге провел с ней и был потрясающе откровенен. Эта не хотела возвращаться в Германию, она надеялась с помощью Оттов перебраться в Южную Америку, и ее критика нацистского режима нашла отклик в сердце нового токийского друга. Зорге преупредил ее в отношении германского посла, которого все считали его лучшим другом: «Отт – напуганный человек. Он считает, что кто-то за ним постоянно следит, и что любой неверный шаг может стоить ему кресла посла. Поверьте, он и пальцем не пошевелит, чтобы вам помочь… Когда-то с ним было все в порядке. Он был против нацистов. Узнав, что его собираются назначить послом, он спросил меня, стоит ли ему принимать предложение. Я его предупреждал, говоря, что, согласившись, он лишится своей целостности. Так и случилось. Он превратился во временщика и карьериста… Он пытается втянуть Японию в войну, в войну, которую ведет Германия, чтобы повысить шансы Гитлера в борьбе с Великобританией. Не то чтобы он любил нацистов или желал видеть, как они правят миром. Нет! Все это он делает ради денег. Ради грязных, мерзких денег и для продвижения по карьерной лестнице!»[553] – смелое заявление, многое дающее для понимания ощущений Зорге в тот момент и его отношения к «дружбе» с послом Оттом.
Вечером 22 июня молодой немецкий дипломат Эрвин Викерт (Бикард) и военно-воздушный атташе Вольфганг фон Гронау возвращались в Токио из дачного местечка Каруидзава, где состоятельные токийцы спасались от изнуряющей жары и откуда несколькими днями ранее вернулся Зорге. «На станции Уэно мы купили только что вышедший экстренный выпуск газеты. В нем бросался в глаза крупный заголовок: “Германия напала на СССР”. Я жил тогда в отеле “Империал” и, зайдя в свой номер, сразу же спустился перекусить в бар. Там я увидел Рихарда Зорге. Он уже был пьян и пытался высказать посетителям бара, что он думает о Гитлере. В баре были американцы, англичане, французы. Всем своим видом они демонстрировали, что не хотят слушать Зорге. Тогда он начал громко кричать по-английски, что Гитлер – большой преступник, что он напал на СССР после того, как недавно заключил договор о ненападении со Сталиным.
Я сел рядом с Зорге. Никто не слушал его выкрики. Я тихо сказал ему: “Зорге, будь осмотрительней. Кругом американцы, англичане и французы, в баре могут быть сотрудники жандармерии”. – “А мне плевать на это!” – ответил он. Когда бармен отказался налить ему очередную порцию виски, Зорге выругался. Он был здорово пьян»[554].
Викерт снял для коллеги номер в том же «Империале» и отвел Зорге наверх. Исторический анекдот повествует о том, что, проснувшись, советский разведчик звонил послу Отту и кричал, что Германия проиграет войну. И снова оказался прав…
В другом варианте – в позднем, 2007 года, интервью Викерта газете «Ди Вельт», та же история звучит несколько иначе. Дипломат вспоминал: «У меня часто было ощущение, что его надо защищать от самого себя. В день, когда Гитлер напал на Советский Союз, я встретил его [Зорге] в баре отеля “Империал”. Он уже много выпил и говорил о гитлеровском нападении как о преступлении. Полицайатташе при посольстве, штандартенфюрера СС и полковника Мейзингера, страшного “варшавского мясника”, он назвал мудаком [Arschloch] на весь бар. Мои попытки успокоить его были напрасны. Однако он не возражал, когда я снял ему номер и доставил его туда».
Викерт объяснил тогда срыв Зорге воздействием виски и токийской жарой и не был так уж сильно обеспокоен словами и поведением Зорге в тот ужасный день. В том же интервью для «Ди Вельт» он легко объяснил это: «…мы говорили друг с другом [с Зорге] почти каждый день. Я не помню, чтобы он говорил хоть слово о Советском Союзе. И о Сталине он не говорил. Он только в резких выражениях критиковал гитлеровскую политику, но на это никто не возражал, потому что большинство его замечаний были справедливы. Даже Мейзингер, имевший указание следить за ним, не стал изучать его биографию. Напротив, они иногда выпивали вместе. При этом Зорге, конечно, было ясно, что Мейзингер – преступник…
…он [Зорге] при таких разумных взглядах на немецкую политику и положение в войне, закрывал глаза на иллюзорность марксизма-ленинизма»[555].
Германский дипломат не мог тогда знать, что эмоциональный взрыв журналиста стократно усилен ощущением, что его многолетняя работа во многом делалась впустую. Зорге понимал, что ему не доверяют, тем более это говорилось ему и напрямую. Он устал. Устал невероятно. Приходил в себя он в объятиях Ханако. Возможно, именно к этим дням относится фрагмент главы «Зорге плачет», в разных вариантах цитируемый многими авторами (и четко относимый ими к 22 июня, хотя никакие даты в источнике вообще не указаны): «Однажды вечером Зорге тихо лежал в кабинете на кровати, положив ладони себе на лоб. Я подошла, присела рядом и пристально посмотрела на него. Он молча плакал. Я была поражена. Я даже представить не могла, что такой сильный мужчина, как Зорге, вообще может плакать. Он весь съежился, повернулся ко мне и уткнулся лицом в мои колени, взял меня за руку и положил мою ладонь себе на голову. Я смотрела на него, не зная, что делать, а он весь собрался в комок, как ребенок на руках у матери. Совсем растерявшись, я то крепко обнимала его голову руками, то в забытьи принималась гладить его по спине.
Через какое-то время Зорге успокоился и приподнялся. Вид у него был очень печальный, я спросила:
– Что случилось?
– Грустно, – ответил он односложно и бросил рассеянный взгляд в пустоту.
– Почему грустно? Пожалуйста, расскажите, – попросила я. Зорге прикрыл влажные от слез глаза и как-то жалобно ответил:
– У меня нет друзей.
– Почему? У вас есть Отт-сан, Вайзе-сан, Клаузен-сан. У вас есть друзья! – утешала его я.
– Нет. Настоящих друзей у меня нет, – еще печальнее медленно произнес Зорге. Я не знала, как его успокоить, поэтому больше уже ничего не спрашивала, безуспешно пытаясь осмыслить бездну того, о чем он умолчал»[556].
Спустя несколько десятилетий Исии Ханако в беседе с русскими журналистами сделала сенсационное признание, оставшееся не замеченным прессой и исследователями. В одну из встреч с Ханако, и возможно, это случилось в те самые июньские дни 1941 года, он сказал ей: «Когда я умру и тебе понадобятся деньги, иди в советское посольство» – и добавил, что со временем они могли бы счастливо зажить в СССР[557]. Это очень странное признание, но нам уже никогда не узнать, насколько оно было правдиво. Корреспонденту немецкой газеты «Ди Цайт» Исии сказала, что однажда вняла совету уже погибшего друга: «Не в состоянии оплачивать большие счета за лечение от туберкулеза, она обратилась в советское посольство, потому что Зорге много раз настойчиво говорил ей, что ей там помогут, потому что Москва ему, Зорге, очень многим обязана. В посольстве ей отказали: Вы ведь даже не были женаты с Зорге, его настоящая жена живет в Москве»[558].
Глава тридцать девятая
Войны не будет
Война с Германией началась. Помочь избежать ее Зорге был, конечно, не в силах. Не смог бы он помешать и нападению Японии на Советский Союз. Токио удержали от этого шага миллионы красноармейцев, командиров, генералов, сначала сорвавших блицкриг, а затем и вовсе остановивших нацистов на протяжении многотысячекилометровой линии фронта от моря до моря. Но приложить усилия для того, чтобы Япония как минимум осталась верна своему принципу нападать только на ослабленного противника, а как максимум отвернуть острие ее удара в сторону, Зорге хотел, стремился, чувствовал себя обязанным. Короткий, но невероятно насыщенный промежуток времени – с 22 июня по 18 октября 1941 года стал лебединой песней группы «Рамзая – Инсона» и нашего героя персонально.