Александр Куланов – Зорге (страница 76)

Обстановка обострилась со сменой руководства японским отделением Разведупра: Покладок отправился служить на Дальний Восток, и его сменил хорошо знакомый Зорге по Китаю энтузиаст дальних походов Август Юрьевич Валин-Гайлис. Для «Рамзая» это выразилось в том, что от него стали требовать еще больше сугубо военно-технических документов, раздобыть которые он был не в состоянии, так как не имел прямых выходов на японских военных. Иметь такие связи ему категорически запрещал сам Центр, тут же требуя предоставления секретных данных, которые можно было получить только от них. Мияги Ётоку – единственный полностью одобренный контакт Зорге – еще в 1936 году было предписано передать Штайну. Одзаки находился в странном положении – о нем в Центре знали, но явно недооценивали и вообще не очень понимали, кто он и зачем нужен. Между тем он имел связи с военными и в течение 1937 года именно он сумел передать «Рамзаю» важные сведения об организации японских спецслужб на островах и на материке, в том числе материалы о подготовке разведчиков в Японской военной миссии в Харбине, нацеленной на работу против Советского Союза[428].

Кроме того, из-за проблем с радио (помимо того, что почти ничего не было слышно, для выхода в эфир постоянно менялись точки, и Клаузен чуть ли не каждый день перевозил с квартиры на квартиру громоздкую радиостанцию в условиях полицейского наблюдения – неудивительно, что у него первого начали сдавать нервы) и с курьерской связью практически все документы, передаваемые Зорге в Москву через Шанхай, ко времени доставки успевали безнадежно устареть. И это тоже ставилось в вину ему – резиденту, который, естественно, не мог ничего с этим сделать.

7 июля в пригороде Пекина, у моста Марко Поло произошла перестрелка между японскими и китайскими военными – мост находился на линии разграничения между Квантунской армией и войсками Гоминьдана. Это была провокация, организованная японцами, и она положила начало так называемой Второй японо-китайской войне. Сегодня китайская историография называет именно эту дату началом Второй мировой войны, и у нее есть на то свои резоны. Боевые действия, по началу развернувшиеся весьма энергично, вскоре перешли в пассивную стадию, и это, странным образом, сыграло на руку Зорге. Во всяком случае, так утверждали Дикин и Стори, ссылаясь на неопубликованную у нас часть воспоминаний самого «Рамзая»: «Дирксен и Отт были настроены оптимистично, утверждая, что Гоминьдан необычайно слаб. Но я придерживался мнения, что враждебные действия будут продолжаться еще долго и что силу Гоминьдана не следует недооценивать. Ни Дирксен, ни Отт не соглашались со мной. Однако ход событий обернулся так, как я и предсказывал. И потому и Дирксену, и Отту пришлось признать, что я был прав, и мои акции в посольстве соответственно выросли»[429]. Вполне вероятно, что выводы Зорге по этому вопросу оказались верны, потому что основывались не только на его размышлениях о возможных путях развития китайского кризиса, но и на инсайдерской информации, поступавшей от Одзаки.

Аналитик из «Асахи» в то время особенно ярко проявил себя в окружении принца Коноэ Фумимаро, только 4 июня занявшего пост премьер-министра Японии. Одзаки, признанный специалист по Китаю, работавший в Обществе изучения Сёва, основанном под крылом Коноэ, выносил экспертные суждения, руководствуясь собственным видением ситуации и профессиональным анализом. То, что они в какой-то момент пошли вразрез с официальным мнением кабинета Коноэ, только повысило уровень доверия к Одзаки: именно его прогнозы оказались точнее. С ним откровенно общался внук влиятельного аристократа Сайондзи Кинкадзу, имевший особые отношения с принцем Коноэ и бывший в курсе некоторых непубличных деталей и скрытых векторов развития японской политики. Кроме того, школьный товарищ Одзаки (а в Японии это исключительно важный фактор) Усиба Томохико стал личным секретарем премьер-министра Коноэ. Он свел бывшего одноклассника с главным секретарем кабинета министров Кадзами Акира. Какую функцию выполнял при них Одзаки, он рассказал потом сам: «Посторонние считали меня, как я всегда чувствовал, своего рода кадровым офицером при Казами (Кадзами. – А. К.). У Казами был замечательный политический инстинкт. Он никогда откровенно не выражал свои собственные взгляды. Он выражал их лишь окольным путем, и потому было необходимо понимать стиль его мышления и чувствовать его, чтобы знать, что он действительно думает. И я развил в себе способность судить об общем направлении его мыслей по лаконичным высказываниям или же по тому, что он оставлял недосказанным, о чем умалчивал». Этот особый японский стиль молчаливого коммуницирования в группе был великолепно освоен Одзаки и позволял ему не только знать и понимать всё, о чем умалчивали политики, но и такими же молчаливыми полунамеками давать советы, рекомендации, подправлять их – политиков, решения.

Стоит ли говорить, что таким образом ценность Одзаки для Зорге и вообще для советской разведки – как источника информации стратегического уровня – достигла невероятных высот: «Зорге часто спрашивал меня, каково мнение Казами по основным вопросам, и я обычно давал мгновенный ответ. Именно благодаря моему ежедневному контакту с Казами я мог представить себе, о чем он думает»[430]. Снова и снова приходится признать, что проблема, но не Одзаки, а Разведупра, заключалась в том, что если Зорге летом 1937 года, может быть, и не вполне отдавал себе отчет о невероятных перспективах своего друга, но ясно чувствовал это, то в Москве этого не понимали совсем.

Недоверие резидентуре «Рамзая» возросло после возвращения в Москву из длительной командировки в Токио Михаила Сироткина, ставшего в июле начальником японского отделения Разведупра. В середине месяца Сироткин записал, что вопрос об отзыве «Рамзая» и замене его на «Густава» – Штайна – решен – хотя и принципиально, но только теоретически. Теперь для практического претворения этой комбинации Штайну вместе с Зорге необходимо было приехать в Москву за инструкциями. Сегодня можно безошибочно утверждать, что первого ждало новое назначение, второго – арест. Не случилось этого по той лишь причине, что феноменально последовательный в своей непоследовательности Центр прислал «Рамзаю» распоряжение на возвращение, которое он обязан был выполнить, оставив вместо себя… «Густава».

Зорге отказался – как раз в это время он замещал в Токио главу германского информационного агентства ДНБ Рудольфа Вайзе, и для оставления должности нужно было разрешение Берлина. Уехать в такой момент, не выполнив элементарных правил конспирации, означало бы разрушение всего, что было наработано в предыдущие годы легализации. В сентябре Центр повторил свой приказ. На этом настоял невзлюбивший Зорге Сироткин, 4 сентября еще раз напомнивший руководству о том, что «резидент Разведупра в Токио “Рамзай” (ЗОРГЕ) является если не двойником, работающим и на нас, и на Германию, то в лучшем случае марионеткой в руках японо-германской контрразведки»[431]. 7 сентября на резидентуру «Рамзая» была составлена очередная справка для руководства Разведупра, в которой на основании одних только голых подозрений и допущений делалось заключение о том, что шпионская деятельность Зорге известна и японской контрразведке, и «врагам народа» Карину, Валину, «Боровичу» и другим, которые уже были арестованы в Москве по точно таким же безосновательным подозрениям и под пытками давали показания. Уникальный случай проникновения в германское посольство и завязывания тесной дружбы с военным атташе Оттом был расценен в справке как операция немецкой разведки: «…Рамзай сам стал предателем». При этом «Ингрид»-Куусинен ставилось в вину то, что она, будучи послана «в Японию со специальной задачей завербовать одного из офицеров Генштаба или крупных чиновников» (как мыслили себе выполнение такого приказа в «Шоколадном домике»?!), со своей задачей не справилась и вообще «практически ничего не сделала». То есть и неудача заведомо провального задания оказалась плоха, и победа – провокация. Но «главное то, что нельзя доверять Рамзаю и по политическим соображениям». Вывод был краток: «Резидентуру Рамзая надо ликвидировать в кратчайший срок. Рамзая, Густава, Ингрид и Фрица вызвать в СССР и тщательно проверить. С остальными связь порвать и от какого бы то ни было использования в дальнейшем отказаться»[432]. Казалось, что это конец.

Удивительно в отчете было не то, что его авторы забыли о неоднократных предложениях своего же руководства наградить Зорге и Клаузена – как раз в это время начальники в РККА и НКВД менялись как перчатки, и у получившего сегодня орден завтра он мог быть изъят при обыске и сдан по цене металлолома (обычная практика тех лет), и не то, что в предыдущей справке при всех подозрениях в адрес «Рамзая» его деятельность все же оценивалась высоко, и даже не то, что в докладе расписывалась работа существующих только на бумаге резидентур (похоже, и в разведке без очковтирательства никуда). Удивительно, что авторы справки забыли: «старший любимый шеф» – Сталин – лично следит за деятельностью нелегальной группы в Токио и внимательно читает некоторые его донесения. Складывается впечатление, что те, кто хотел уничтожить Зорге, закусили удила и ни на что не обращали внимания.