Александр Куланов – Зорге (страница 75)
Таким образом, нелегальный резидент военной разведки в Токио, материалы которого в это же самое время докладывались высшему руководству армии и страны под псевдонимом «Рамзай» или, в крайнем случае, за подписью «Ика Зонтер», стал известен следователям НКВД под своим подлинным именем и со многими деталями биографии.
28 октября 1940 года над Сироткиным состоялся суд, который проходил совсем не так формально, как это практиковалось в 1937–1938 годах. На заседании обвиняемый обратил внимание судьи на свои заслуги в деле «изобличения» Зорге, отметив: еще с 1935 (!) года «неоднократно писал доклады Наркому внутренних дел о РАМЗАЕ… писал о том, что он является двойником… доказал, что РАМЗАЙ двойник и его оставили как двойника».
Сироткин, как и большинство его коллег, за исключением Клётного и Константинова, был приговорен к расстрелу. Однако ему повезло. Через две недели его приговор оказался пересмотрен, и высшая мера заменена пятнадцатью годами лишения свободы[419]. Отсидев одиннадцать из них, Михаил Иванович Сироткин вышел на свободу. За это время он написал 33 заявления об ошибочности приговора и отказался от всех своих ранее данных показаний (как и Клётный, и Константинов). Проверка военной прокуратуры, проведенная в 1954 году, подтвердила невиновность Сироткина. Он был реабилитирован и благополучно дожил до 1964 года, когда Рихард Зорге, «изобличению» которого он отдал столько лет и сил, стал Героем Советского Союза. За 25 дней до публикации указа о награждении Зорге Сироткин подал в руководство ГРУ докладную записку, где рассказал, что следователь требовал от него признания в том, что «Рамзай» был шпионом. Сироткин упорствовал и на два месяца был направлен на «обработку» в страшную Сухановскую тюрьму, после чего подписал все требуемые показания[420]. О том, почему он до этого на протяжении пяти (!) лет так усердно пытался уничтожить Зорге, бывший заключенный не стал распространяться.
Обилие показаний, данных на Зорге его бывшими коллегами, неизбежно привело к тому, что 28 февраля 1939 года в ГУГБ НКВД СССР было заведено дело № 21304, в котором были собраны эти и другие сведения. Мнение расстрелянных «шпионов» Урицкого, Артузова и Карина о том, что Зорге является «безупречным работником, самым лучшим резидентом, достойным… по меньшей мере, ордена», в данном контексте звучало обвинением ему[421]. Ведь хвалили и представляли к награде сами «бывшие шпионы». У чекистов теперь было сведений о Зорге едва ли не больше, чем у его новых начальников и коллег. Они точно «знали», что он является германским агентом. Но, как мы уже убедились, «Рамзай» был нелегальным резидентом, слишком независимо относившимся к тем или иным распоряжениям Центра, в том числе относящимся к вопросам его возвращения в Москву. И это была единственная причина, по которой он не мог быть немедленно отправлен в тюрьму.
Глава тридцать первая
Если я когда-нибудь вернусь…
Хотя Зорге не мог знать точно, что происходит в Москве, кто из его бывших начальников и коллег арестован, кто дает на него показания, а кого уже и нет на белом свете, но по неровному тону сообщений Центра, постоянно меняющемуся стилю, а главное, по все более и более запутанным указаниям, претензиям, невнятным заданиям он, конечно, догадывался, что происходит что-то сильно мешающее работе и взаимопониманию. «Рамзай» был взвинчен, доведен до крайних степеней бешенства и отчаяния еще и из-за необходимости контактировать с «Ингрид» – Айно Куусинен, ничего не смыслившей в разведке, но пытавшейся давать советы резиденту, из-за перебоев со связью (радио то работало, то нет), что сводило на нет многие усилия по добыче ценной информации, из-за того, что ему формально были запрещены контакты с местными японцами (а как работать нелегальному резиденту?), но главное – из-за необоснованных подозрений, которые он очень остро чувствовал.
1 января 1937 года он направил короткую радиограмму о «тяжелом кризисе в воздушном сообщении», то есть в радиосвязи, и попросил Москву прислать второго радиста, чтобы улучшить ситуацию [422]. Одновременно Зорге выразил свое возмущение в другом, большом письме, адресованном руководству и переданном через Анну Клаузен «Боровичу», особо акцентировав внимание на том, что видит у Центра «тягчайшее недоверие и подозрение, выражаемое старому члену объединения и фирмы, ведущему большую серьезную работу». Вместе с письмом, адресованным в «Шоколадный домик», Анна передала «Боровичу» послание, предназначенное ему лично. Из этого, второго, письма видно, что Зорге полностью доверял коллеге и не стеснялся в выражении перед ним своих самых сокровенных мыслей, делая это, видимо от переизбытка эмоций, путано и косноязычно: «Почему люди дома делают мне всегда такие мелкие дрянные свинства? Откуда это непостижимо гнусное, характерно грязное и политически просто троцкистское недоверие и подозрение против меня? По крайней мере, не надо мне этим бить в спину, если я здесь по горло в грязи и так и так из-за разорванной связи просто не знаю, мужик я или баба. Если я когда-нибудь вернусь домой из этой страны, можешь быть уверенным, что я туда ударю, а именно политически (так в документе. –
«Большая серьезная работа» выражалась в предоставлении материалов уже стратегического характера. Конечно, сложно было сиюминутно определить их ценность, верно спрогнозировать степень актуальности полученной информации. Это мы сегодня понимаем, что отправленная в январе 1937 года информация Зорге о том, что немцы начнут войну против Советского Союза не ранее чем через четыре-пять лет, оказалась верной, а тогда… Впрочем, и тогда эти данные были доложены высокому руководству в спецсообщении[424].
Что же до обещания Зорге «ударить политически по отклонениям» Центра, то можно по-разному трактовать его. Следует лишь помнить, что наш герой не был оторван от своей эпохи. Наоборот, он был ее порождением, воплощением, инструментом. В чем-то идеальным (во всяком случае, в своем стремлении к светлому будущему), в чем-то – нет, но плотью и кровью своего времени. И время поступало с ним по своим законам: «ударить» по Центру Зорге никто не дал бы, а самого его спасали от смертельного удара только удаленность от Москвы, нелегальное положение да нежелание выполнять приказы начальства, если он считал их неверными. В Центре же как раз в это время задумались о том, не засиделся ли «Рамзай» в Токио и не пора ли с ним разобраться дома. В отправляемых резиденту письмах Урицкий, в бытность свою «директором», и начальники рангом пониже трогательно, порой как ребенка, успокаивали Зорге, называли его подозрения в недоверии «плодом печального недоразумения», выражали ему поддержку («ни к кому из наших работников нет такого уважения и теплого отношения, как к Вам») и в феврале 1937 года пообещали, что «Рамзай» и «Фриц» будут награждены «высшей наградой». Такое радение за агента могло бы вызвать уважение или даже умиление, но…
Одновременно этими самыми же людьми разрабатывался вопрос о замене Зорге Гюнтером Штайном и создании в Японии разведывательной сети из японцев зарубежного, прежде всего американского происхождения[425]. Вот только непонятно, кто бы этими японцами руководил. В свое время и против Штайна, и против Зорге выступил бдительный Лев «Борович», написавший пространный донос о связи первого с Карлом Радеком. Для связного Зорге, примерно представлявшего, что происходит в Москве, это в значительной мере был способ самозащиты. «Борович», сам бывший когда-то секретарем Радека, уже знал, что 30 января тот был приговорен к десяти годам лагерей (заключения он не пережил)… Высказывая в отношении Штайна и Зорге «сомнения политического характера»[426], он безуспешно пытался таким образом очиститься и прикрыться доносом как щитом.
Вне зависимости от сомнений «Боровича», Покладока, Урицкого и всех остальных, другого «Рамзая» у Разведупра не было. Отношение к нему в «Шоколадном домике» дошло до уровня раздвоения сознания. В апреле 1937 года в Москве был составлен подробный отчет о получении с помощью «Рамзая» материалов по освещению секретных переговоров Японии и Германии и заключению Антикоминтерновского пакта. Анализ этот оказался невероятно противоречивым. С одной стороны, «Рамзай» был назван «ценным источником», с другой – доклад рекомендовал «пользоваться им… с сугубой осторожностью». Как это можно совместить, никто не понимал, и рискнувший принять то или иное решение, сам оказывался на краю пропасти. Да, было признано, что в ходе ведения переговоров Зорге прислал массу ценных материалов, полученных от полковника Отта, посла Дирксена, крупного германского коммерсанта Хака (возможно, связанного с разведкой) и других важных информантов. Но при этом особо отмечалось, что Зорге ничего не было известно о секретном протоколе, прилагавшемся к Антикоминтерновскому пакту, а также о некоторых других важных деталях переговоров. Руководителями советской разведки это было истолковано как возможная сознательная дезинформация Зорге со стороны Дирксена и Отта, что не соответствовало действительности, хотя бы потому, что в расчет не принимались такие простые вещи, как возможная неполная информированность самих Дирксена и Отта и ряд других факторов[427].