Александр Куланов – Зорге (страница 67)
В первую их встречу она стала человеком, который, пусть и по служебным обязанностям, но скрасил одиночество нашего героя, отпраздновал с ним его день рождения. Именинник много пил и был оживлен – как ни странно, в чем-то ее описание его поведения совпадает с описанием Покладока, только в случае Ханако оно несет ясный отпечаток симпатии. Учитывая, что она почти не говорила на европейских языках, а он, еще не зная японского, говорил то по-немецки, то по-английски, общаться им было непросто. Тем не менее она поняла, что он хочет сделать ей подарок. Ханако, любившая музыку и мечтавшая стать певицей (отсюда такое внимание к его голосу), попросила грампластинку (просьба о подарках, адресованная гостю, не является чем-то исключительным, для хостес это нормальное поведение). «Завтра купим вместе, – сказал он, вытащил записную книжку, записал время и место встречи и пометил себе “не забыть!”».
После этого именинник, оставив щедрые чаевые, уехал. На следующий день они встретились у музыкального магазина «Дзюдзия», недалеко от «Рейнгольда», и Зорге купил Ханако три пластинки с записями популярного итальянского тенора Беньямино Джильи, а себе – сонату для скрипки и фортепьяно Моцарта в исполнении Шимона Гольдберга и Лили Краус, которую тоже вручил Ханако, посоветовав послушать его любимую музыку. Затем они вместе отправились в небольшой немецкий ресторан «Ломайер», открытый таким же эмигрантом, как и Кетель, но где, в отличие от «Рейнгольда», собирались почти исключительно иностранцы. Там Рихард рассказал Ханако, что является немецким корреспондентом «Франкфуртер цайтунг», и даже показал место, где работал – в здании японского информационного концерна «Домэй цусин», в двух шагах от «Ломайера». С этого дня начались мягкие, но настойчивые попытки ухаживания Зорге за Ханако. Он стал очень редко заходить к папаше Кетелю, но часто встречался с девушкой в городе, где они проводили время, гуляя по парку Хибия, обедая или ужиная в «Ломайере» и покупая новые пластинки, благо их музыкальные вкусы совпали[367].
Эти отношения – еще вполне дружеские и невинные – никак не конфликтовали с тем, что Зорге в это самое время писал трогательные письма Кате. Скорее уж Хельма Отт, роман с которой еще продолжался, могла бы ревновать к Кате, если бы знала о ней. Впрочем, вскоре Зорге оставил жену посла – возможно, повлиял визит домой и весть о том, что Катя беременна. Да и Ханако не собиралась расставаться со своим новым знакомым, к увлечению которого модными марксистскими идеями девушка относилась снисходительно. И хотя Рихард уже стал для молодой японки дорогим человеком, вплоть до событий конца зимы и весны 1936 года ничто не предвещало, что отношения между ними каким-то образом изменятся. Тем более что у Зорге было много других важных забот. Главной из них после возвращения из Москвы в начале осени 1935 года стало налаживание радиосвязи с «Висбаденом». Непосредственным решением этого вопроса занялся старый друг Рихарда Макс Клаузен.
В 1933 году Клаузена вместе с женой отозвали в Москву из Мукдена, некоторое время продержали на работе в радиошколе разведки, после чего уволили и отправили подальше от столицы – в АССР немцев Поволжья, где бывший специалист по связи с Центром стал механиком Краснокутской машинно-тракторной станции и занялся радиофикацией местных колхозов. Причина ссылки была проста: женитьба Макса на бывшей «белоэмигрантке» Анне Жданковой, которая теперь везде сопровождала мужа. К тому же резидентура, где работал Клаузен последнее время, не отличалась обилием и качеством переданной информации. «Ганс» отправил из Мукдена всего лишь около пятнадцати сообщений и полностью провалился как коммерсант, не сумев вернуть ни цента из вложенных Москвой в его фирму по продаже мотоциклов четырех тысяч долларов – весьма крупной по тем временам суммы. Тем не менее новый начальник Четвертого управления комкор Семен Петрович Урицкий, сменивший на этом посту Берзина в апреле 1935 года, обратил внимание подчиненных на нечуткое отношение к кадрам и приказал вернуть Клаузена на работу в разведку. Можно предположить, что после своих злоключений Макс не питал особой любви к бывшим начальникам, но Москва для немецкого радиста казалась все же более интересным и приятным для жизни местом, чем Краснокутская МТС. Уже на первомайском параде 1935 года Клаузен бодро шагал по брусчатке Красной площади во главе группы китайских коммунистов, обучавшихся в советской столице радиоделу[368].
После праздника радист получил в ученики вместо китайцев семейную пару шведов, но летом в Москву приехал Зорге и настоял на том, чтобы Макса передали ему вместо Бруно, а Клаузен, в свою очередь, добился того, чтобы с ним отправили не фальшивую, а настоящую жену – Анну. Сам он 3 октября отправился в Японию через Финляндию, Швецию, Голландию, Францию, Австрию и США, использовав несколько «липовых» паспортов (причем один был подделан настолько плохо, что пришлось возвращаться в Москву и срочно менять его). В Америке Максу с огромным трудом удалось получить подлинные документы на свое имя (его псевдонимом для Центра стал «Фриц»). Измотанный, не раз побывавший на грани провала и потому сильно напуганный, Клаузен прибыл в Японию 28 ноября 1935 года на пароходе «Тацута-мару» из Сан-Франциско и поселился в токийском отеле «Санно». Прямо на следующий день он зарегистрировался в немецком консульстве и клубе соотечественников, где встретил Зорге и договорился с ним о следующем свидании. Еще через несколько дней «Рамзай» познакомил «Фрица» с Вукеличем, с Гюнтером и Маргарет Штайн, и Макс впервые опробовал их квартиры в качестве пункта радиосвязи с Владивостоком. Около двух месяцев ушло на установление надежного радиоканала, к середине февраля удалось добиться желаемого, но так и не достигнутого в предыдущие полтора года результата: «Висбаден» был услышан и отозвался на позывные «Рамзая» – как никогда вовремя, после чего снова, ко все возрастающей досаде разведчиков, связь пропала.
Зимой 1935/36 года радиосвязь с Центром оказалась вопросом первостепенной важности из-за экстраординарных событий, разворачивавшихся в Токио. Внутриполитическая ситуация в Японии обострилась донельзя: значительная масса военных, преимущественно командиров младшего и среднего звена – выходцев из бедных слоев крестьянства и провинциальных рабочих, хорошо знакомая с истинной картиной экономического кризиса, винила в нем высшее руководство армии и правительство, которые, по их мнению, погрязли в коррупции. Молодые и энергичные офицеры считали, что императора вводят в заблуждение относительно истинного положения в стране, и требовали более активной роли армии, то есть себя, в управлении страной. Япония встала на стартовую черту для мятежа, исход которого был крайне важен для всего мира и который мог спрогнозировать только очень хороший аналитик.
Проработавший в Токио, в аппарате советского военного атташе два года, Покладок считал, что «Рамзай» является дилетантом в вопросах японской политики – как внешней, так и внутренней. Похоже, что он попросту не понимал, о чем ему пишет резидент. Между тем Зорге еще до отъезда в Москву подготовил для Хаусхофера большую статью под названием «Японские вооруженные силы», в которой исключительно точно прогнозировал развитие ситуации. Выход статьи совпал с возвращением друга полковника Отта в Токио, и – снова в отличие от Центра – здесь сразу оценили глубину анализа доктора Зорге. Статья была посвящена политической составляющей японской армии и флота и определяла основные направления развития японских вооруженных сил на ближайшие годы. Помимо всего прочего, «Рамзай» связал внутренние проблемы армии, идеи наиболее влиятельных группировок офицеров с традиционными взглядами военных на соседние государства и назвал наиболее вероятных противников Японии в предстоящей войне: «В основе активной внешней политики вооруженных сил в период с начала обновления вплоть до мировой войны лежал один и тот же большой генеральный план:
С другой стороны, писал Зорге, неизбежная экспансия Японии на континент приведет ее к столкновению с Соединенными Штатами, чьи интересы на Дальнем Востоке становятся все более определенными: «Америка является проблемой для японских вооруженных сил почти исключительно лишь настолько, насколько она может помешать осуществлению [их] планов на Азиатском континенте». Что касается стратегии, то именно контроль за выбором Японии между этими двумя важнейшими парадигмами станет главной задачей группы «Рамзая», и прежде всего лично Зорге и Одзаки, на все оставшееся до их ареста время. Причем эту задачу себе и своей группе Зорге поставил сам, а не по указанию Центра. Касаясь основных проблем ближайшего периода, автор исключительно точно указал на растущее внутреннее напряжение в войсках, да и в стране в целом, снять которое удастся, скорее всего, лишь каким-то решительным способом: «Японские вооруженные силы смело и энергично вмешались в царившие уже многие годы застой и косность политической жизни в стране. Другие силы из гражданского населения, к сожалению, еще и сегодня недостаточно развиты, чтобы взять на себя эту задачу». Зорге уверенно предрекал: «Каждый, кто внимательно следит за развитием Японии, знает, что это состояние противоречий и внутренней нерешительности не может продолжаться долго. Во внутренней политике что-то неизбежно должно произойти. И японская армия, являющаяся – по крайней мере сегодня, единственной значительной силой, которая ищет новые пути, будет играть в этих возможных грядущих внутриполитических изменениях решающую роль» [369].