Александр Куланов – Зорге (страница 62)

Между тем Берзин и сам получал информацию о «Рамзае» от сотрудников шанхайской резидентуры – бывшего заместителя Зорге Карла Римма («Пауля»), бездействие и безграмотные поступки которого в свое время пытался затушевать его начальник, и от нового резидента – Якова Бронина («Абрама»). Курьер шанхайской резидентуры Гельмут Войдт («Коммерсант») в августе ездил в Токио за почтой и беседовал с «Рамзаем». Неосторожный в общении с, как он думал, друзьями, Зорге позволил себе разговориться с курьером на политическую тему: они обсудили недавний приход к власти в Германии нацистов, и Зорге критически высказался о пассивной роли немецких коммунистов, Коминтерна и Советского Союза. «Коммерсант» передал содержание разговора своим начальникам, а те – и Римм, и Бронин – отправили соответствующие письма (почти как «от коллектива трудящихся резидентуры») в Москву, Берзину, по собственной инициативе проявив «политическую бдительность» и став основоположниками в деле написания доносов на человека, который считал их своими товарищами и единомышленниками: «Рамзай высказал политически неверные взгляды…»[343] До 1 декабря – убийства Кирова в Ленинграде – оставалось еще несколько месяцев, как принято говорить, «маховик массовых репрессий» еще не был запущен, но невзрачные серые листки с обвинениями Зорге в политической близорукости уже легли в его личное дело. Впрочем, строго говоря, это было не первое критическое сообщение о Рихарде, направленное его коллегами в Москву. Летом 1932 года, когда он еще работал в Китае, Зорге удалось совершить долгую и довольно опасную трехнедельную поездку во внутренние районы этой страны. Возвращаясь через Тяньцзинь, он встретился с прибывшим туда по его просьбе харбинским резидентом – «Альфой». Через несколько дней «Альфа» написал в Москву (стиль автора сохранен без изменений. – А. К.): «Два слова о Рамзае. Он на нас оставил нехорошее впечатление. Я ему предложил, воспользуясь пребыванием здесь, написать для дома обстоятельный доклад о своей работе, ибо времени у него здесь достаточно, а мы его отправили бы в натуральном виде без всякого фотографирования и пр. Он ответил, что была о его работе полная информация и нет надобности писать. По-моему, пьет он больше, чем положено по штату. Здесь он здорово этим делом занимался. В одно прекрасное утро пришел к нам… с разбитой скулой. Оказывается, он дрался с какими-то хулиганами, котами (сутенерами. – А. К.) девиц в кабаре “Фантазия”.

У нас с Фрицем такое мнение, что его следовало бы отозвать при первой возможности. Что касается контроля над ним, то можно было бы передать нам»[344].

Это письмо – по сути своей настоящий донос малограмотного агента «Альфа», чьими советами пренебрег «Рамзай» и который очень хотел подчинить себе излишне самостоятельного немца, – тоже подшито в деле нашего героя. Оно тоже со временем могло сыграть (мы никогда не узнаем этого точно) свою роль в возникновении необоснованных сомнений в надежности Зорге у московского руководства. Вряд ли это произошло именно тогда – на рубеже 1934–1935 годов, но, так или иначе, первая командировка «Рамзая» в Японию подошла к концу. Правда, ни он, ни «Бернгардт», ни кто-либо еще из членов его группы об этом пока не знали.

В Шанхае провалилась резидентура «Абрама» (Бронина). Поскольку боˊльшая часть агентов перешла к нему как бы по наследству от Зорге, подозрение в том, что сам «Рамзай» тоже известен китайской, а возможно, и японской полиции, нельзя было сбрасывать со счетов. В феврале 1935 года назначенный из НКВД на должность заместителя начальника военной разведки бывший контрразведчик Артур Христианович Артузов (Фраучи) представил Ворошилову проект «Указаний Разведывательного управления», в котором шла речь и о работе нелегальных резидентур. Помимо всего прочего, там имелись пункты, которые могут открыть нам глаза на некоторые события, произошедшие с Зорге позже. Например, в пункте 2 говорилось, что «в случае провала [нелегальный] резидент и его аппарат не имеют права обнаружить перед следственными властями своего какого бы то ни было отношения [к СССР]…», а пункт 3 подчеркивал: «Признание в случае провала резидента или его сотрудника перед следственными властями какого бы то ни было своего отношения к СССР должно рассматриваться как акт измены Родине…»[345] Пункт 6 гласил: «Связь между собой отдельных резидентур, а также их работников запрещается», и это входило в коренное противоречие с действующей практикой самого Разведупра, который назначил «ответственным» за резидентуру в Токио резидентуру в Шанхае, через которую и поддерживалась вся связь с Зорге в 1933–1935 годах.

2 июля 1935 года «Рамзай», тщательно обосновав свой отъезд в германской диаспоре в Токио необходимостью перезаключения договоров с немецкими газетами и журналами, сел на пароход, отбывающий в Соединенные Штаты. Там, сменив паспорт, он отправился во Францию, а оттуда в Москву, где и узнал о претензиях, предъявляемых к нему руководством, и об опасениях за его судьбу и судьбу резидентуры.

Сам Зорге невысоко оценивал возможности выхода на его след шанхайской полиции: «…я считаю совершенно невероятным, что мы задеты. Даже если арестованные китайцы будут говорить о прошлых делах, они не могут дать такие данные, которые бы поставили меня в связи с этим делом. Б[ернгардту] со стороны китайцев вообще нечего бояться. Единственная опасность заключается в том, что у А. могли быть найдены данные, которые бы подробно говорили обо мне или Б. <…> Насколько это соответствует правде, не могу судить». Но к нему были и другие претензии.

Когда принималось решение об отзыве «Рамзая» и ликвидации его резидентуры в Японии, начальником 7-го, японского, отделения разведки РККА являлся Михаил Кириллович Покладок. Помощь в анализе работы Зорге начальнику японского отделения оказывал его заместитель Михаил Иванович Сироткин. Анализируя деятельность «Рамзая» в Японии, Покладок, уже после прибытия резидента в Москву, сделал следующие выводы:

«1. Работа Рамзая не может быть признана хорошей. Не всегда имелось серьезное отношение к разработкам. Использовались преимущественно легальные материалы.

2. Крайне плохо использовались связи с иностранными кругами (если они были на самом деле).

3. Подготовка Рамзая для самостоятельной работы не достаточна, необходимо ее значительно повысить»[346].

Покладок был не в восторге не только от результатов работы Зорге, но и от его личности. 5 августа он составил письменные «Впечатления о Рамзае»: «Несколько встреч, которые я имел с Рамзаем, произвели на меня не совсем хорошее впечатление, остающееся и сейчас и нисколько не рассеивающееся. Крайне импульсивный, подвижный, разговорчивый и в то же время скрытный, он представляется мне неискренним и каким-то двойственным человеком, что-то не договаривающим. В разговорах и жестикуляции много показного и актерского; его беспокойные, непрерывно бегающие глаза не останавливаются долго на посреднике (так в тексте. – А. К.) и не располагают к себе… Но это личное впечатление может быть и ошибочным, хотя я лично побоялся бы довериться Рамзаю в ответственный момент, [не знаю] почему, но я ощущаю в себе большое недоверие к нему…

Теперь более точные и конкретные факты:

1) Рамзай весьма слабо знает политическую и экономическую обстановку в Японии, является, в известной мере, дилетантом.

2) Агентурная обстановка в Японии усвоена им тоже недостаточно хорошо, во всяком случае, он ничем не помог нам в этой нами еще не достаточно изученной отрасли.

3) Его связи с иностранными военными и дипломатическими кругами использованы им слабо, что подчеркивает довольно прохладное отношение к делу, а фотографирование и пересылка нам легальных материалов говорит об отсутствии глубокого критического анализа и достаточного знания имеющихся в Японии и попадающих к нему материалов.

4) Резко выраженные элементы болезненного самолюбия и самомнения не всегда позволяют ему до конца выслушать чужое мнение, а отсюда большая доля верхоглядства, если учесть и замечания предыдущих строк.

Выводы:

1) До посылки на работу за рубеж Рамзай нуждается в тщательной и серьезной проверке.

2) Необходимо дать серьезную подготовку Рамзаю, без чего его деятельность не дает нужного [результата].

3) Точно установить сферу его деятельности»[347].

Сегодня уже мы, анализируя записки Покладока, можем сказать, что этот человек, не имевший практического опыта нелегальной работы в Японии (как и Отт, он служил некоторое время там в качестве офицера-стажера при одной из воинских частей и тоже был замечен и выдвинут после этого на руководящую должность в разведке), не понял особенностей, которые пришлось учитывать Зорге. Не было сделано даже попытки рассматривать полуторагодовалое пребывание «Рамзая» в Токио как период подготовки резидентуры, глубокого внедрения резидента в японскую среду. Покладок исходил из принципа «дай здесь и сейчас», не желая понимать масштаба и особенностей именно нелегальной работы. При этом его требования были явно завышены. Интересно, что, написав резко отрицательную характеристику, он сделал в целом правильные выводы: если в отношении разведчика имелись хоть какие-то сомнения, его необходимо было проверить, ему надо было точно указать сферу его деятельности с учетом имеющихся наработок и, наконец, организовать дополнительную подготовку. Со всем этим трудно спорить, вот только… только дальше снова все пошло не так.