Александр Куланов – Зорге (страница 44)
Зорге со своей стороны пытался сделать все возможное, чтобы обеспечить военную разведку СССР точными данными о намерениях японцев в Китае. «В результате Маньчжурского и Шанхайского инцидентов вскрылась новая картина японо-китайских проблем. Отношения между двумя странами, разумеется, не только неизбежно ухудшились, но и совершенно изменился их прежний характер. Китай, как и Советский Союз, стал смотреть другими глазами на новые действия Японии, неизбежно испытывая по отношению к ней новые опасения. Нечего и говорить, что я уделял самое пристальное внимание этому вопросу»[233], – писал Зорге позже.
Полученная от «Рамзая» информация подтверждала ослабление антисоветских настроений в японской армии. Одним из важнейших выводов, к которому пришел «Рамзай» еще в марте и в котором убедился в середине 1932 года, являлось заключение о крайне малой вероятности войны против СССР до весны 1933-го. Наоборот, по информации, полученной от Фунакоси Хисао, сконцентрированные в районе Шанхая военно-морские и сухопутные силы Японии были готовы противостоять интересам США в этом регионе. Если американцы будут и дальше выступать против японской военной активности в Маньчжурии, то и армия, которая традиционно с большим рвением выступает за войну на севере, может изменить свое настроение и американцы окончательно станут главным противником Японии. Так, еще 30 марта Зорге сделал вывод: главным вопросом японской военной политики становится географический. Война неизбежна, но направление удара – юг (США) или север (СССР) – окончательно не выбрано.
«Вспышка боевых действий в Шанхае в 1932 году свидетельствовала о том, что в японской внешней политике начал проводиться новый курс, – вспоминал Зорге. – Конечно, в то время нам было не вполне понятно, было ли это случайным единичным столкновением или это было выражением устремлений Японии завоевать Китай вслед за захватом Маньчжурии. Кроме того, было непонятно, двинется ли Япония на север, в Сибирь, или же на юг и вторгнется в Китай. В такой ситуации во время Шанхайского инцидента моя работа стала еще более важной. Я старался вскрыть подлинные цели Японии и в деталях изучить методы боевых действий японской армии в ходе боев в Шанхае»[234].
Кроме того, в самое ближайшее время ожидалось резкое обострение обстановки в самом Токио. Там намечался фашистский переворот, в результате которого к власти мог прийти «ястреб» генерал-лейтенант Араки, и об этом «Рамзай» тоже сообщал в Москву[235].
Мёлленхоф, находившийся в Японии, сообщил, что и Семенову никак не удается добиться благосклонности японцев в создании «бело-монгольской армии», а Араки рассматривает события в Шанхае как поражение японской армии и делает ставку на скорый военно-фашистский путч. 28 апреля Зорге, основываясь на информации Фунакоси, сообщил в Москву, что в середине или конце мая в Токио может случиться мятеж[236]. Попытка путча «молодых офицеров», в ходе которого был убит премьер-министр страны Инукаи Цуёси, произошла 15 мая – в этом «Рамзай» не ошибся. А вот военный министр Араки Садао не стал ни диктатором, ни даже премьером, сохранив за собой имеющуюся должность и лишь получив осенью того же года звание полного генерала. Зорге правильно спрогнозировал невозможность развязывания войны при новом кабинете, но ошибся, определяя время, которое он мог просуществовать, отводя ему на жизнь всего месяц. Новый кабинет адмирала Сайто ушел в отставку лишь год с небольшим спустя. Таким образом, анализ военно-политической ситуации в японо-советских отношениях, который пытался осуществить Зорге, как правило, соответствовал реальной обстановке лишь наполовину – ему явно не хватало японских источников. Но и резидентом он тогда был не в Токио, а в Шанхае.
До середины августа 1932 года «Рамзай» еще несколько раз возвращался к этой теме, все более и более склоняясь к мнению, что на данном этапе война Японии против СССР невозможна, а затем оставил ее в связи со стабилизацией положения и большой загруженностью на «китайском фронте».
Еще одним серьезнейшим вопросом, с которым Зорге довелось вплотную столкнуться в том же 1932 году, стала возможность применения в Китае оружия массового поражения. На собственном опыте познавший силу и ужас отравляющих веществ, наш герой еще с московских времен внимательно изучал деятельность германской компании «ИГ Фарбен», подозревая ее в разработке и производстве боевых газов. В Шанхае он вышел на след группы немецких ученых-химиков, прибывших туда по приглашению нанкинского правительства и занятых созданием боевых отравляющих веществ для Гоминьдана. Работавший в городе по линии ИККИ и ОМС выпускник московской военной академии немец Отто Браун тоже входил в круг связей «Рамзая» и позже вспоминал обсуждение этой темы: «Рихард к тому времени уже более двух лет проработал в Китае, накопил большой опыт, в то время как я только что вышел из стен Военной академии имени Фрунзе, вооруженный специальными знаниями в области самой современной военной науки. Когда мы заговорили о возможности газовой войны в Китае, высказывая поначалу различные мнения и аргументы, мой до этого времени спокойный и рассудительный собеседник стал меняться прямо на глазах. Таким я Рихарда еще никогда не видел, он буквально взорвался, его аргументы стали резкими и категоричными; при этом он назвал несколько фактов, которые произвели на меня неизгладимое впечатление. Я никогда не забуду этот день. В окне за его спиной показались первые лучи восходящего солнца, когда он буквально заклинал меня: “Никогда не забывай о возможности применения газа! Газ – это бич, которым кучка эксплуататоров собирается держать в повиновении миллионы эксплуатируемых! Газ – средство уничтожения масс людей, возможно, большей части крупнейших классов и народов!”»[237].
Весной Зорге оказался втянут в историю, связанную с готовностью части китайских генералов и офицеров продолжать борьбу против японцев, несмотря на формальное между ними замирение. Советский Союз, опасаясь провоцировать в такой непростой ситуации Японию, официально решил не оказывать никакой помощи антияпонским силам и закрепил это решение постановлением Политбюро ЦК ВКП(б) от 19 июля 1932 года. Еще раньше эта позиция была доведена и до Зорге, как до человека, с которым в ближайшем времени китайские военные могут начать искать контакты. В Москве ошиблись только со сроками: первые посланцы из Маньчжурии прибыли еще в апреле. Проверив их, Зорге, не обращая внимания на запрет Центра и свое плохое самочувствие (он долго лежал в госпитале с переломами после аварии на мотоцикле, в которую попал 11 апреля), встретился с этими людьми и, сообщив, что они, несмотря на отказ им в помощи, пытаются пробраться во Владивосток, передал их установочные данные[238]. Наконец, в первой половине 1932 года именно Рихард Зорге через Сун Цинлин передал местным коммунистам все основные данные о Четвертом карательном походе против советских районов Китая. Поход провалился, были спасены тысячи, а возможно, десятки тысяч жизней китайцев, и даже за один этот подвиг Рихард Зорге достоин был бы звания Героя.
Всего же в период с «1 января по 7 ноября 1932 года Рихардом Зорге было направлено в Центр 279 информационных телеграмм… свыше 160 было доложено руководству РККА и ИНО ОГПУ (Ворошилову, Гамарнику, Тухачевскому, Егорову и Артузову)… Остальные телеграммы были адресованы в 3-й (информационный) отдел…»[239]. В обратном направлении, из Москвы в Шанхай было отправлено 105 телеграмм, содержащих запросы и руководящие указания Центра. Точнее, двух Центров: по-прежнему, несмотря на собственные строжайшие запреты по поддержанию контактов с представителями Коминтерна, Четвертое управление передало 28 телеграмм в адрес Зорге от имени Осипа Пятницкого.
Основная часть коминтерновской переписки касалась продолжавшихся попыток спасти из тюрьмы Рудника и его жену: в «большевистском» отеле «Палас» уже можно было резервировать целое крыло для постоянно прибывающих миссионеров ИККИ. С 5 июля по 19 августа в Нанкине прошел новый суд над «супругами Рюгг», и всю весну активность Коминтерна по предоставлению адвокатов, попыткам подкупа судейских чиновников, получению конфиденциальной информации из Нанкина с помощью «Рамзая», а также для передачи через него колоссальных сумм для «китайских товарищей» только росла. «Больные» объявили голодовку в знак протеста против содержания в китайской тюрьме, причем сделали это по собственной инициативе, не посоветовавшись с руководством Коминтерна. В адрес Зорге полетела возмущенная и безапелляционная телеграмма от Пятницкого с пометкой «передать немедленно»: «Возмущены, что нет ответа на нашу телеграмму, посланную вам 8 июля. Повторяем… почему больные объявили голодовку, почему они требуют перенесения суда в Шанхай? Нам все это непонятно… Ждем немедленного ответа: какая у вас тактика и кто дал указания насчет голодовки. Если даже требования больных о переводе в Шанхай будут удовлетворены, и шанхайский суд приговорит к смерти – нечем будет крыть, ибо мол сами хотели Шанхай. Предлагаем дать больным указание о прекращении голодовки. Сообщите тотчас же ответ»[240]. Когда же суд состоялся, Зорге был привлечен Коминтерном еще и к вопросу об устройстве пятилетнего сына Рудника, который оставался в Шанхае. Неудивительно, что издерганный указаниями Москвы, постоянно противоречащими друг другу и нередко еще и здравому смыслу, резидент стал все чаще смотреть в сторону дома. Тем более обычный, принятый тогда срок командировки разведчика за границу – два года – истек еще в январе 1932-го.