Александр Куланов – Зорге (страница 40)
Пока письмо шло в Москву, пока вслед за ним передавались курьерами добытые материалы, в том числе фотокопии секретных документов, «Рамзай» продолжал работать, сосредоточившись на спасении Рудника и его жены, но, вероятно, волнуясь в ожидании реакции Москвы. Ответное письмо пришло 2 сентября. В нем были поставлены новые задачи: получить информацию от военных советников Чан Кайши по техническому оснащению армии Гоминьдана, составу и состоянию первых четырнадцати дивизий и гвардии, выяснить роль Японии в контактах с китайскими генералами, не входящими или входящими лишь временно в союз с Чан Кайши, продолжать отслеживать внутриполитическую борьбу в Китае, давать обзоры действий китайской Красной армии по материалам ее противников. В ответ же на резкие возражения Зорге Центр сообщил ему, что «всем трудно», что основную массу материалов из Китая в Москве получили уже после отправки письма, а урезание бюджета резидентуры – лишь общая бюрократическая мера, предпринятая в рамках общей экономии бюджета РККА. Столь слабое обоснование фактического приказа работать бесплатно и самим находить средства для разведывательной деятельности подкреплялось сообщением о том, что в целом резидентура работает хорошо и ее организационный период «можно считать законченным». Командование постаралось успокоить резидента: «Если раз в месяц мы будем получать от Вас такого содержания почту, нас устраивало бы полностью»[211]. Это было невозможно, но письму надо было добавить оптимизма и энергии, и такая формулировка могла подбодрить Зорге. Полгода спустя, после того как улеглись страсти по «Нуленсам», «Рамзай» пожалел, что был так резок с Москвой. Он снова писал в Центр и, по сути, извинялся за свой тон: «Я не намерен в этом письме оправдываться, я вполне сознаю, что было бы лучше, если бы указанного письма я вовсе не посылал… Письмо было недопустимым в переписке с главной фирмой, но оно не содержало никаких моментов, указывавших на ослабление внимания резидента к своей работе и к своим обязанностям. Ничего подобного со мной случиться не может, я уже постарел на работе… приобрел достаточно опыта в отношении основного занятия, охватывающего все отрасли работы»[212]. Но это все случилось позже, а пока, в сентябре 1931 года, у шанхайской резидентуры, помимо текущей работы и головной боли в виде «болезни Нуленсов», появился новый важный фокус интересов: Япония.
Вечером 18 сентября японские диверсанты подорвали часть полотна Южно-Маньчжурской железной дороги (ЮМЖД) севернее Мукдена. Взрыв не помешал прибытию на вокзал японского поезда, следовавшего по соседнему пути, но послужил сигналом к началу столь крупномасштабных боевых действий, что сегодня значительная часть китайских историков склонна считать именно эту дату началом всей Второй мировой войны (так считал и Чан Кайши), и во многих китайских городах каждый год в этот день звучит тревожная сирена – сигнал памяти о начале японской агрессии.
В течение суток японцы, потеряв всего двух человек, захватили Мукден и все основные населенные пункты к северу от этого города, выйдя на берег реки Сунгари. Стотысячная армия Чжан Сюэляна, противостоявшая менее чем двадцати тысячам японцев, ушла от столкновения, как и армия Гоминьдана. Японские войска двигались вперед, встречая лишь случайное и неорганизованное сопротивление мелких китайских подразделений, не знавших о приказе не вступать в стычки с японцами или не сумевших его выполнить.
21 сентября «Рамзай», со ссылкой на японского военного атташе в Шанхае, отправил в Центр телеграмму о том, что «мукденский инцидент» произошел без одобрения Токио, а лишь исключительно по воле армейского начальства в Маньчжурии для защиты находящихся там японских граждан. Целью японцев является захват Маньчжурии, но пока без планов столкновения с СССР. Материал был разослан высшему военному командованию Советского Союза: Ворошилову, Гамарнику, Тухачевскому, Егорову и Артузову, и это была первая шифровка, составленная на основе материалов, добытых новым членом группы «Рамзая» – японским журналистом Одзаки Хоцуми.
В тот же день Зорге отправил вторую экстренную телеграмму в Москву, в которой сообщил о начале переговоров между Нанкином и Кантоном о формировании альянса в борьбе против японцев и обращении Нанкина в Лигу Наций с требованием остановить японскую агрессию. При этом Зорге отмечал, что в Нанкине нет единого мнения по поводу сотрудничества с Кантоном и другими возможными союзниками, включая Москву[213]. «Третий карательный поход» против Мао Цзэдуна пришлось прекратить – впервые внешняя опасность становилась для Нанкина более серьезной, чем борьба против коммунистов.
23 сентября «Рамзай» сообщил в Центр о передислокации японских частей и соединений, выдвигающихся в Маньчжурию, и о том, что, по мнению атамана Семенова, который по-прежнему находился в поле зрения нашего резидента, вооруженный конфликт с СССР становится неизбежен, тем более что Япония надеется на молчание Англии и Америки по «маньчжурскому вопросу». Чжан Сюэлян перестал быть нужен японцам и больше мешает им, а Нанкин готов мириться с Кантоном едва ли не на любых условиях. Начиная с этого времени Зорге непрерывно, точно и исчерпывающе информировал Москву о военных планах японской армии в Китае, включая предоставление данных о перемещениях войск – от полка и выше, о тайных переговорах нанкинского правительства с Кантоном и о том, как Чан Кайши ищет других союзников. Вся эта информация также докладывалась руководству Наркомата обороны, Штаба РККА и ОГПУ.
В октябре Зорге сообщил о прибытии в Шанхай трех японских крейсеров и готовности японцев к провокации. Кантон все-таки сумел поставить Нанкину такие условия мира, на которые Чан Кайши пойти не мог, – ему предложили уйти с поста главнокомандующего. В ответ Гоминьдан попытался пойти на переговоры с японцами, но безуспешно. Об этом тоже стало известно советской разведке, и «Рамзай» передал данные о передислокации нанкинских войск для отражения возможного нападения японцев на Нанкин, а также о входе в Янцзы японских десантных кораблей. Затем последовали другие важные сообщения, в том числе о принятии решения об уничтожении армии Чжан Сюэляна в Маньчжурии, смещении маршала и даже о готовящемся «фашистском перевороте» в Токио[214]. Апофеозом развития напряженности стало сообщение от 24 сентября о возможной агрессии Японии против Советского Союза в марте 1932 года. Информация была получена непосредственно от атамана Семенова, перебравшегося из Мукдена в Порт-Артур и намеревавшегося участвовать в этих событиях во главе объединенных сил монгольских князей и остатков белой эмиграции[215]. На протяжении последующих двух месяцев японская агрессия в Китае ширилась, поддержанная молчанием Лиги Наций и пассивностью китайских правительств, так и не сумевших объединиться перед лицом общего врага. Это принесло свои дивиденды китайской Красной армии, которая сумела объединить группы ранее разрозненных советских районов в Китайскую Советскую Республику, расположившуюся на юге провинции Цзянси, частично на территориях провинций Фуцзянь, Хубэй, Хэнань, Шэньси и некоторых других. Главой Совнаркома, то есть премьер-министром республики, был избран Мао Цзэдун.
К середине ноября японские войска вышли к КВЖД – собственности Советского Союза. Зорге, основываясь на информации от японского военного атташе в Шанхае генерал-майора Тасиро Канъитиро, доложил о готовности Квантунской армии к прямому вооруженному конфликту с СССР. Сам атташе, пользовавшийся репутацией «умного офицера» и бывший много лет шефом азиатского отдела разведки Генерального штаба, ждал назначения на север. Примерно туда же – в Мукден отправился и агент Зорге японец Каваи Тэйкити, получивший задание отслеживать действия японских войск, движущихся к границе с Советским Союзом. Макс Клаузен, снова оказавшийся под ударом из-за встречи с расконспирированным бывшим сотрудником шанхайской резидентуры, в декабре тоже уехал в Мукден, где развернул рацию с помощью переданного ему нового русского помощника.
Так, пока шла операция по спасению «Нуленсов», резидентура «Рамзая» непрерывно отправляла в Москву точнейшие данные о дислокации и передвижении японских войск в Китае, планах и маневрах противостоящей им китайской армии. Необходимость в большем, чем ранее, количестве военной информации и в лучшем ее качестве была очевидна: война есть война. Центр высоко оценил усилия Зорге, впервые использовав в телеграмме от 20 декабря обращение «Дорогому Рамзаю», и сообщил, что направляет в Шанхай под именем Клязя Сальмана (
«Рамзай» становился полноправным резидентом, осуществляя общее руководство группой и анализ полученных сведений, собирая политическую и экономическую информацию, на «Пауля» возлагались задачи военного характера (включая информацию о японской, китайских национальных и китайской Красной армиях), «Джон» (Стронский) должен был работать над улучшением качества фотографий, которые в Москве не удавалось расшифровать даже с помощью лупы. Конечно, в очередной раз было строго предписано прекратить всяческие связи с «соседями» – разведкой Коминтерна. Предупреждение пустое, ибо весь следующий, 1932 год Зорге продолжал выполнять поступающие через Центр приказы не только военной разведки, но и Коминтерна в лице его старого друга Осипа Пятницкого. В целом же Москва, подводя итоги тяжелейшего 1931 года, отмечала, что Зорге справился с работой, установил ряд полезных связей в американских и немецких дипломатических кругах, с германскими военными инструкторами и советниками в нанкинской армии, предоставляя «ценные» донесения. Информация, полученная из внутренних китайских источников, была охарактеризована как «интересная и ценная». Удалось добиться «практических результатов» не только в Шанхае, но и в Кантоне, Нанкине, Пекине и Ханькоу. Центр отметил также вовлечение в деятельность группы журналистов Агнес Смедли, Гюнтера Штайна (Штейна) и некоторых других. В целом работа резидентуры «Рамзая» была признана «удовлетворительной».