Александр Куланов – Зорге (страница 39)

В середине весны внимание специалистов, отслеживающих перемены в Китае, оказалось привлечено к Кантону, где так не ко времени ослабли позиции резидентуры «Рамзая». Здесь 29 апреля генерал Чэнь Цзитан внезапно перешел на сторону противостоящей Нанкину провинции Гуанси. Зорге срочно отправился в Кантон, где установил связь с коррумпированным офицером 8-й армии и получил от него актуальные материалы военного характера. 1 мая «Рамзай» уже из Шанхая сообщил Центру свое мнение о дальнейшей логике событий, предположив объявление независимости от Нанкина всего Южного Китая. Он подробно изложил имеющиеся у него сведения о секретных переговорах в Шанхае группы оппозиционных генералов с представителями национального правительства, а также о выдвижении войск маршала Фэна против нанкинской армии. Эта информация была получена от китайских и германских источников в столице Гоминьдана. Там, в Нанкине, через три недели после переворота в Кантоне была провозглашена «временная политическая опека Гоминьдана» над Китайской республикой и объявлены президентские выборы, что до конца мая заморозило действия мятежников. В Шанхае же наращивалось присутствие контингента японских военных советников – туда прибыли 11 японских военных инженеров. Всю эту информацию Москва также своевременно и полно получила от Зорге. 28 мая Кантон объявил войну Нанкину и вошел в сговор с представителями Токио и группой «северных» генералов. «Рамзаю», а значит, и Москве стало известно не только о тайных контактах южных провинций с северными, но и о роли в Кантонском мятеже японской резидентуры в Шанхае[206].

Косвенно переворот в Кантоне был на руку Москве. Всю весну продолжался так называемый «второй карательный поход» армии Гоминьдана против советских районов в центре Китая. При более чем двукратном перевесе в численности – около 200 тысяч человек против 90 тысяч «красных» – Нанкину не удалось добиться успеха в этой кампании, где коммунисты активно применяли партизанскую тактику и использовали противоречия среди сторонников Чан Кайши.

Важнейшую информацию о ходе событий Зорге получал от немецких военных специалистов и от германского генконсула в Шанхае. От них же стало известно, что Чан Кайши выдыхается в борьбе против «красных», вынужденный к тому же одновременно выстраивать две линии обороны Нанкина на случай наступления своих новых противников со стороны Кантона. За несколько месяцев боев в Центральном Китае потери армии Гоминьдана составили около 20 тысяч человек при продвижении вглубь советских районов всего на 50 километров. Недостаточно мотивированные нанкинские генералы сражались вяло. Их волю сломило ожесточенное сопротивление Красной армии. Ее бойцам было нечего терять, а возглавляли их такие решительные и талантливые лидеры, как Мао Цзэдун, провозгласивший тогда свою особенную тактику партизанской войны. 23 июня поход закончился, части Гоминьдана отошли на перегруппирование и пополнение сил, а 1 июля сам Чан Кайши возглавил третий поход против коммунистов. В начале августа в тыл ему ударили повстанцы Кантона, и к началу сентября и эта операция Нанкина против Красной армии потерпела фиаско.

Еще в конце апреля в Шанхай прибыл (и, конечно, остановился в отеле «Палас») новый помощник Зорге – поляк Григорий Стронский («Жорж», «Джон», «Герцберг»). Урсула Гамбургер оставила воспоминания о его легализации в Шанхае: «Джон был поляк, иногда мы называли его Гриша. Заметив, что это ему нравится, я в дальнейшем так его и звала. Возможно, что это действительно было его имя. Ему было примерно двадцать пять лет. У него были темные, с залысинами на висках, вьющиеся волосы, мраморно-белый лоб, темные глаза и скуластое лицо. О себе Гриша рассказывал мало. Замкнутый и серьезный, он производил впечатление более сложной натуры, чем Макс или Франц. О его личной жизни я кое-что узнала лишь тогда, когда мы уже длительное время были знакомы. Я вспоминаю, что его родители в Польше ничего не знали о том, что он находится в Шанхае».

Легализация «Гриши» совпала с новой неожиданной проблемой: женитьбой перебравшегося в Шанхай Макса Клаузена. Подыскивая жилье, он наткнулся на пансион Бакли, где, чтобы заполучить подходящую для проживания, а главное, для работы передатчика комнату, Клаузену пришлось устроить обмен с проживавшей там женщиной. Ею оказалась эмигрантка из Сибири Анна Георгиевна (в некоторых источниках – Матвеевна) Жданкова. Выйдя в шестнадцатилетнем возрасте замуж за финна Эдуарда Валениуса в Новониколаевске (Новосибирске), Анна получила финское гражданство, но в 1927 году ее муж умер, и положение Анны в Шанхае стало шатким. Случайная встреча и совместное решение квартирного вопроса породили скоротечный роман, и Клаузен рассказал о своей возлюбленной сначала Вейнгарту, а затем и шефу. «Смотрины» невесте устраивал Зорге. Он побеседовал с Анной в ресторане и одобрил выбор своего радиста. Несмотря на то, что поженились Клаузен и Валениус значительно позже, они начали жить вместе, и Макс вскоре рассказал Анне о том, кто такие на самом деле его друзья, он сам и чем они занимаются.

Работы у Клаузена в Шанхае было, что называется, «выше крыши». Позже радист «Рамзая» вспоминал: «Как бывший военно-морской радист, я повидал всякое. Но то, что мне удавалось принимать в Шанхае круглосуточно, например, в диапазоне коротких волн от 39 до 60 метров, могло ошарашить любого профессионала. Станционарные и судовые, гражданские и военные, служебные и любительские радиостанции, радиограммы открытым текстом и шифровки – и все это на самых разных языках мира. Передающие станции отстояли друг от друга на шкале приемника лишь на доли миллиметра, передатчики различной мощности перекрывали друг друга, отчего зачастую резко ухудшалась избирательность. Мое сердце радиста всегда начинало биться чаще, когда я слушал эту какофонию сигналов. Тем не менее не составляло особого труда отличить радиолюбителей от тренированных профессионалов, государственные радиостанции от прочих и с помощью знакомых мне систем позывных различать передающие станции по их национальной принадлежности. Одних национальных станций насчитывалось множество: китайские, затем дипломатические и военные радиостанции американцев, японцев, французов, англичан, немцев, голландцев и так далее. Однако радиоразведка не входила в круг наших задач, для нее у нас не было средств и, прежде всего, времени. И все же я еще весной 1930 года сказал Рихарду, надо бы попробовать “подоить небо”, то есть, не подвергая себя особой опасности, сидя в собственной квартире, выуживать из заполнявшего эфир потока информации полезные для нас сведения»[207]. Зорге резонно заметил Максу, что интересующая разведку информация передается в зашифрованном виде, но сам «загорелся» идеей раскрыть коды. Это была очень сложная, опасная и трудоемкая работа. Но все же, после многомесячных усилий, Зорге и Клаузену удалось украсть коды нанкинского Главного штаба и германских военных специалистов – все их разрабатывал немец Штёльцнер. К нему самому подходов найти не удалось, но новобрачная – Анна Клаузен – сумела познакомиться с женой Штёльцнера – китаянкой, которая очень любила европейскую моду, духи и дорогие наряды. Мадам Штёльцнер в обмен примерно на литр (в общей сложности) разных французских духов, переданных ей Анной, устроила «показ мод в искусстве шифрования»: перефотографировала коды, над которыми работал ее муж, и передала микропленки советским разведчикам: «Совершенно неожиданно мы обнаружили еще и список номеров служебных и домашних телефонов всех германских военных советников на территории гоминьдановского Китая, который давал возможность реконструировать структуру этого аппарата. Наши шанхайские доллары, “вложенные” в изделия парфюмерных фабрик Парижа, Лиона и Марселя, оказались в этом необычном бизнесе – духи в обмен на секретные документы – в конечном счете, чрезвычайно выгодной инвестицией»[208].

Стронского тем временем легализовали путем открытия за счет разведки торговой фирмы на его имя – других вариантов найти попросту не удалось. Но в Шанхай полетела грозная телеграмма за подписью начальника 2-го отдела Четвертого управления Владимира Таирова (настоящее имя – Рубен Тер-Григорян) о необходимости «резкого сокращения расходов и усиления предоставления “продукции”»[209]. В ответ (это произошло уже в августе) Зорге отправил большое письмо, по духу и стилю сильно напоминающее те гневные и резкие реляции, что он направлял несколько лет назад в «штаб мировой революции» на Моховой. «Рамзай» напомнил руководству, что он принял «фирму» только 11 месяцев назад и в состоянии, которому трудно было бы позавидовать: из-за нехватки сил было приказано прекратить поддерживать связь с югом Китая, заново заниматься легализацией ядра резидентуры, работать в условиях жесткого прессинга китайской, японской и европейской полиций. В письме это называлось «в условиях конкуренции», и все оно было написано эзоповым языком, ибо отправлялось на родину с курьером, остановить которого могли все те же «конкуренты». «Рамзай» писал, что странно было бы ожидать необыкновенных успехов от работы в столь сложных условиях, особенно теперь, когда «заболел Вилли», то есть провален агент, который курировал значительную часть связей резидентуры. Зорге замечал, что ситуация сейчас в Китае такова, что вообще нельзя полагаться ни на какие устойчивые связи – ни на старые, ни на новые. Все они находятся в подвешенном состоянии из-за постоянной угрозы мятежей, переворотов, войны и, следовательно, провалов. Это не значит, что надо было сложить руки и все бросить. Нет, для «Рамзая» это попросту не представлялось возможным хотя бы в силу его деятельного и беспокойного характера. Он искал возможность наиболее полно ответить на запросы Москвы, качественно выполнить свою работу и предлагал искать и ликвидировать прорывы, слабые места. Одним из таких мест была курьерская связь – чрезвычайно опасный, но в условиях гражданской войны нередко – единственно возможный вид оперативной связи. Однако курьерам надо платить, ведь «…все туземцы, которые в настоящее время поддерживали связь, в отличие от 1926/27 гг., рисковали при этом своей головой». Кажется, в Центре не понимали, как писал Зорге, что «…и в Китае коровы не доятся чистым маслом». При этом средств на легализацию резидентура запросила у Москвы только на двоих человек: Клаузена и Стронского, что обошлось в смешную сумму – 200 «амов». Стоило бы сравнить ее с расходами, которые в это самое время выделялись на спасение «засыпавшихся» по собственной вине коллег из ОМС, и об этом Зорге тоже не преминул напомнить Центру. Несправедливо обиженный резидент писал: «Прошу поэтому при оценке нашей работы не упускать из виду все эти факты и не делать нам таких необоснованно важных упреков, если вы даже не можете считаться с теми особыми трудностями, при которых мы начали, проводим и медленно развиваем нашу работу, и сопоставить ее с фактическими нашими расходами»[210].