Александр Куланов – Зорге (страница 124)

О себе ничего не пишу – не хочу ворошить. Люди все очень мерзкие, особенно родственники, от кого никак не можешь ожидать пакости. Я лишь мечтаю о работе и немного подкормиться, тоща сейчас, что смотреть страшно. Еще последнее время мучает расстройство желудка, ничего не перерабатывает – прямо беда!

Мусенька, у меня к тебе просьба – спаси меня. Не можешь ли хоть немного помочь деньгами, мне хоть обернуться на месте первые дни, пока я смогу пойти на работу. Я надеялась у Ляли занять, а они с дорогой так издержались, а от Дмитрия по аттестату (кто это – еще одна загадка дела Максимовой. – А. К.) еще не время, и я совсем без денег. Сколько можешь, вышли телеграфом на имя Раи: Красноярск, улица Овражная, д. 22, кв. 2. Сделай для меня, займи где-нибудь. Вещи-то в Москве я буду продавать через тетю, тогда верну все долги, а сейчас я прямо в безвыходном положении. Да и от Ики я буду получать, как и раньше, у него все в порядке. Нужно только время, чтобы продержаться. И пиши мне чаще, а то я так разочаровалась во всех людях, даже самых близких, что мне даже делается страшно, как-то еще тетя Надя и Рая своим отношением немного отогрели, а то хоть в петлю лезь, так омерзительны все.

Ну, целую тебя крепко. Будь здорова.

Катя.

Как приеду на место, вышлю точный адрес. Пока пиши на Лялю. Как я рада, что они близко, и я не одна. Шурик умер у них дорогой, а Юрка большой»[736].

Могила Кати – Екатерины Александровны Максимовой утрачена. По некоторым данным, на этом месте в сибирском поселке построено административное здание. Перезахоронить русскую жену Рихарда Зорге было некому.

Глава пятидесятая

Эксгумация

В Токио останки Зорге забрала Исии Ханако. Произошло это далеко не сразу, да и вообще могло не случиться. Полиция токко и жандармерия кэмпэйтай имели свои счеты к этой женщине. Начиная с августа 1938 года сотрудники этих ведомств (по воспоминаниям Ханако, в первую очередь кэмпэйтай, а значит, не зря Зорге так их боялся) проявляли особенно нездоровый интерес к дружбе японки и немецкого журналиста. Тогда, в 1938-м, к ней домой заявился сотрудник жандармерии и не только расспрашивал о ее возлюбленном, но и попросил что-нибудь напечатать на его машинке. Ханако отказалась, и агент удалился, попросив «не разглашать».

На время ее оставили в покое – она только иногда узнавала в лицо следящих за домом Рихарда агентов, в том числе и того, что заходил к ней в августе. Но в мае 1939 года Зорге, прикрываясь журналистской командировкой, уехал в Шанхай и на Тайвань, и дом Исии снова посетил уже знакомый ей «человек в штатском». Его, конечно, интересовало, куда и зачем уехал Зорге и когда вернется, а заодно он попросил Ханако выкрасть что-нибудь из бумаг журналиста и «дать почитать» ему. И снова агент не встретил понимания, после чего в ее общении с контрразведкой вновь наступила долгая пауза.

В следующий раз полиция подступила к ней, когда простая «профилактическая» слежка за Зорге сменилась серьезным расследованием. «Летом 1941 года, – вспоминала Исии, – над Зорге начали сгущаться тучи. В июле меня вызвали на допрос в полицию, чтобы заставить следить за Рихардом, уносить оставшуюся после его работы копировальную бумагу, докладывать о всех его выездах. Я, конечно, наотрез отказалась. Жандарм, который вел допрос, попытался запугать меня, заявив, что они сделают так, что Зорге сам откажется от встреч со мной. Но я ему не верила: не такой был человек Рихард, чтобы поддаться на провокацию. Когда меня наконец отпустили, потребовав ничего не говорить Зорге, я поспешила домой и, разумеется, все до малейших подробностей рассказала Рихарду…

Однако визиты жандармов участились. Они приходили в отсутствие Рихарда (видимо, слежка за ним велась уже по всем правилам), подолгу расспрашивали о его делах: куда он ездит, кто к нему приходит, чем занят вечерами. Я, как умела, отводила подозрения шпиков. Но тревога, поселившаяся в сердце, уже не покидала меня… Ищейки шли по его следам»[737].

Разумеется, после ареста группы, во время следствия по этому делу, фамилия Исии (точнее, Миякэ) всплывала неоднократно. Пришли и за ней. «Когда Зорге арестовали, – рассказывала позже Ханако, – я была дома у мамы. За мной прислали наряд политической полиции кэмпэйтай (тут явная путаница, ибо политическая полиция – это токко. – А. К.) и взяли под стражу. Но потом из Главного полицейского управления пришел приказ отпустить меня. Зорге пообещал все рассказать, если меня не арестуют. Я думаю, что именно так оно и было. Он стал героем только спустя много лет, но я знаю, он хотел защитить меня»[738].

Исии Ханако до конца жизни верила, что Зорге сдался ради нее. Это, конечно, было не так, но в чем она не ошибалась, так это в том, что он даже в такой трагической ситуации не забыл о ней и, как мог, пытался защитить. Следователи относились к японской девушке, делившей постель с иностранным шпионом, вполне определенно, но отношение отношением, а впутать ее в дело о шпионаже Зорге не дал. По свидетельству одного из участников следствия, разведчик решительно заявил прокурору Ёсикава: «Я прошу ни в коем случае не преследовать Исии-сан. Она совершенно не имеет никакого отношения к моей деятельности разведчика» [739]. А Дикин и Стори добавляют в продолжение еще одну цитату: «Она в конце концов выйдет замуж за школьного учителя. Прошу вас, не вмешивайте ее в это дело»[740].

Просьбы Зорге возымели эффект, но от Ханако полиция не отставала. В августе 1943 года, во время суда кохан, когда стороны уже закончили прения и подсудимые ожидали приговора, женщина была задержана и доставлена в полицейский участок, где ее допрашивали в течение шести дней, пытаясь получить новые улики против Зорге. «Меня называли “изменницей родины” и “воровкой”, настойчиво допытывались, поддерживаю ли я связь с Зорге, сурово допрашивали… – вспоминала она. – Каждый день меня допрашивали в комнате для допросов. Я отрицала, что поддерживаю связь с Зорге, тогда меня стали расспрашивать о наших с ним дружеских отношениях…»[741]

Ханако удалось убедить следователя, что она давно не общалась с Зорге. Получается, наружное наблюдение подтвердило, что женщина в последнее время не попадала в их поле зрения вместе с ним. Это довольно странно, и пока такой логике полиции не найдено исчерпывающего объяснения.

Так или иначе, но когда она узнала, что через сутки ее выпустят, вздохнула с облегчением. Было, однако, и то, что омрачало ей выход на свободу. Позднее Исии рассказывала об условиях содержания в полицейском участке и о мыслях, которые они вызывали относительно судьбы Зорге: «В клетке, изнемогая от страшной жары и постоянных укусов блох и вшей, сидели семь-восемь женщин. Ходили слухи, что им давали протухшую еду, но у меня не было аппетита, поэтому молодая женщина, стоявшая на одном колене у железной двери, съела и мою порцию…

Мужчину, оказавшего сопротивление надсмотрщику, вечером в коридоре избили велосипедной цепью. Издав крик, словно какой-то дикий зверь, крупный мужчина повалился на пол. Каждый вечер здесь был настоящий ад. Женщин из моей камеры, пойманных на месте преступления за азартные игры, каждый вечер пытали в отдельной комнате. Меня трясло от страха и унижения. Но я сгорала еще и от гнева: вряд ли когда-нибудь я смогу забыть эту клетку, отношения в которой между людьми лишены даже намека на человеческое достоинство…

Сердце мое сжималось при мысли, что мне оставалось здесь провести всего один день, а Зорге проводил в ужасной тюрьме долгий срок, исчисляемый годами. Радость от очевидного доказательства того, что Зорге еще жив, наполовину уменьшилась»[742].

Повторюсь: этот арест Исии Ханако – довольно странное происшествие. Если верить ее рассказу, вопросы ей задавали в продолжение следствия именно о Зорге, а не с целью найти новых участников его группы. Но с Зорге следователям к этому времени было уже все ясно. И все же она утверждала, что спрашивали только про него. Зачем? Нет ответа. Факт остается фактом: Ханако неожиданно была задержана, а затем столь же неожиданно освобождена. И даже такое короткое пребывание в заключении произвело на в общем-то храбрую и довольно опытную в самых разных жизненных ситуациях девушку чрезвычайно тягостное впечатление.

В описании отношений Рихарда и Ханако или, во всяком случае, их внешних проявлениях чувствуется некоторый перекос: письменных свидетельств ее любви к нему целая книга, а его высказываний о ней, за исключением просьбы к прокурору, мы не знаем. Из книги Уиллоуби «Шанхайский заговор» нам известны только слова Зорге, якобы отражающие мнение разведчика о женщинах в целом: «Женщины абсолютно непригодны для агентурно-разведывательной работы. Они не имеют никакого понятия о политических и других подобных делах, и я никогда не получал от них удовлетворительной информации. Поскольку они были бесполезны для меня, я не использовал их в своей организации. Даже женщины, принадлежащие к высшему классу, не имеют никакого понятия о том, что говорили их мужья, и поэтому являются весьма бедными источниками информации. По-моему, ни одна женщина на свете не способна к агентурной деятельности».

Этот монолог можно, пожалуй, считать одной из многочисленных «обманок» Зорге, призванных отвлечь внимание японских спецслужб от фигур остававшейся в Китае Агнес Смедли, сидящей в тюрьме Анны Клаузен, эвакуированной в Австралию Эдит Вукелич и некоторых других агентесс «Рамзая». Но Исии и не была таковой, и он действительно старался, чтобы она вообще ничего не знала о его работе разведчика. 22 июля 1940 года он, тесно общавшийся с Ханако почти пять лет, писал в Центр: «Здешние женщины весьма надежны, особенно если они решились связать свою жизнь с каким-нибудь мужчиной. Они не представляют тогда никакой опасности, при условии, если мужчина не оставит их в беде»[743]. И хотя сказал это Зорге о другой женщине, его слова вполне можно отнести и к Исии Ханако. Он не оставил ее в беде. А она оказалась единственным человеком на планете, который душой никогда не изменил Рихарду Зорге.