Александр Куланов – Зорге (страница 108)
17 января 1946 года советской разведке удалось осуществить блестящую операцию по тайной переброске супругов Клаузен на нашу территорию. Ни американцы, ни японцы не знали о ее подготовке и не смогли этому помешать. А накануне прибытия супругов Клаузен в Москву в японском отделе Главного разведывательного управления Генштаба Красной армии были подготовлены предложения относительно дальнейшей судьбы бывших соратников Зорге:
«1. По прибытии в Москву обеспечить всем необходимым, разместив на конспиративной квартире.
2. Рассмотреть возможность представления “ИЗОПА” к правительственной награде – ордену Ленина, а его жену – к ордену “Красная Звезда” (при условии сохранения за обоими советского гражданства).
3. Обеспечить трехмесячное санаторное лечение обоих на Кавказе.
4. Рассмотреть возможность выдачи единовременного пособия в размере: “ИЗОПУ” – 50 000 руб., его жене – 25 000 руб.
5. Устроить на постоянное местожительства в Восточной Германии (согласно решению командования от 27.11.45)…
6. Назначить персональную пенсию обоим в валюте по месту постоянного жительства, обеспечив приличными жилищными и материальными условиями.
7. Обязать “ИЗОПА” описать историю работы и провала резидентуры “ИНСОНА” по плану отдела
19 февраля 1946 года»[644].
Галина Ерофеева вспоминала о первой встрече с Клаузенами на конспиративной квартире в Москве: «Мы застали двух растерянных, даже перепуганных людей, которым вручили пишущую машинку и попросили воспроизвести на бумаге всю историю организации Рихарда Зорге, начиная с момента вербовки Макса…
Передо мной были два человека, совсем не представляющие, что их ожидает. Длительное пребывание в тюрьме оставило на их лицах свой трудно изгладимый след: сероватая кожа, большие темные круги под глазами, нездоровая одутловатость. На этом, пожалуй, их сходство кончалось. У Макса, несмотря на перенесенные страдания, проглядывал природный оптимизм, доброжелательность и почти детская наивность и простота. Анна была иной. Он была обозлена, подозрительна и недоверчива… Она, конечно, понимала, что может ожидать их в СССР в сталинские годы. Макс, а следовательно, и она по последним принятым им передачам из Москвы знали, что Зорге не доверяют.
Но постепенно они оба оттаивали, понимая, что с ними обходятся хорошо и ничего страшного им в ближайшее время не грозит. Их приодели и, в качестве награды за службу, вручили пару часов. Эти довольно дешевые импортные часы – правда, предметы редкие в советской жизни тех лет – использовались, вероятно, для экипировки нелегалов. Преподносить их в качестве награды за такую службу было нелепо, но сам акт дарения, видимо, предназаначался для успокоения четы Клаузен. И он возымел свое действие. Макс и Анна поуспокоились. Они передавали нам в несколько приемов напечатанные Максом на машинке убористо, почти без интервалов (сказывалась привычка к конспирации), листы, а я переводила их содержание на русский язык. Макс писал о Зорге с… благоговением…
В беседах с Максом явственно ощущалось, что он испытывает комплекс виновности: лучшие, сильнейшие члены организации погибли, а он – «простой» технический исполнитель, радист, остался жив. О Рихарде он снова и снова говорил как о человеке, совершившем беспримерный подвиг из верности Советскому Союзу. Но и сам Макс долгие годы работал беззаветно, выполняя все предписания Зорге»[645].
22 июля 1940 года Рихард Зорге, всегда беспокоившийся о своих друзьях больше, чем о себе, писал в Москву: «…мы все должны признать тот факт, что Фриц страдает столь серьезной сердечной болезнью, что не приходится более рассчитывать на его выздоровление и тем более на возвращение им былой работоспособности. Лечащий врач заявил мне, что даже при полном изменении его образа жизни и работы он сомневается, чтобы Фриц прожил более двух лет»[646].
Макс Клаузен, награжденный советским орденом Красного Знамени и восточногерманским «За заслуги перед Отечеством» в золоте, тихо скончался в дарованной ему квартире в Берлине, на улице Зорге, 15 сентября 1979 года, в возрасте восьмидесяти лет, пережив своего патрона на четыре с половиной десятилетия и на один год – свою верную спутницу, кавалера такой же награды ГДР и советского ордена Красной Звезды, сибирячку Анну Жданкову.
Глава сорок четвертая
Неловкий, но незаменимый
В Шанхае Анна Клаузен не только передавала микропленки и секретную литературу и получала деньги, но и закупала комплектующие к радиостанции мужа и детали для фотоаппарата «Лейка», которым пользовался Зорге, – их было трудно, а порой и невозможно достать в Токио. Во время последней поездки в 1940 году она купила аналогичную камеру и для Бранко Вукелича, отправив ее в Японию через французское консульство, поскольку получатель по-прежнему числился корреспондентом агентства «Гавас» в Токио. Через несколько недель, 22 июля 1940-го, Зорге в уже хорошо знакомом нам большом письме о состоянии резидентуры просил Москву разрешить Вукеличу хотя бы отпуск, так как, находясь в Японии восемь лет без выезда в Европу, тот, как и другие европейцы – агенты Москвы, навлекал на себя серьезные подозрения[647].
Жизнь показала, что Зорге давно стоило бы признать ошибочной свою первоначальную оценку «Жиголо» как ненадежного и бесполезного сотрудника, данную им в 1933–1934 годах. Бранко Вукелич со временем показал себя не только умелым и даже талантливым разведчиком, но и честным и мужественным человеком. К тому же в отличие от других членов группы, неяпонцев, он вполне обжился в Японии, весьма прилично выучил язык и не только свободно говорил, но и читал по-японски. Этому способствовали некоторые личные обстоятельства биографии Бранко и его стиль жизни, поначалу поставившие в тупик Рихарда Зорге и, возможно, способствовавшие тому, что он так до конца и не расположился к своему товарищу.
Вукелич приехал в Японию с семьей – женой и сыном. Супруга – Эдит была инструктором по датской гимнастике и планировала преподавать ее в Токио, но с удивлением узнала, что это крайне маловероятно при незнании языка, да и японские конкурентки, которых оказалось немало, не жаждали пустить ее в свой мир. К тому же семья сразу столкнулась с серьезными материальными проблемами. В Москве, как обычно, весьма приблизительно подсчитали стоимость жизни в Японии, и по приезде оказалось, что 1800 иен, имевшихся у Вукеличей, хватит в лучшем случае на пару ближайших месяцев. «Все это оказалось потрясающей неудачей, почти провалом, и позднее мне пришлось столкнуться с большими трудностями, – вспоминал Бранко на следствии. – Десяти иен в день на квартиру и еду хватало супружеской паре десять лет назад, а в 1933 году, когда мы приехали в Японию, женатая пара европейцев тратила более десяти иен в день, даже снимая квартиру в районе Бунка. Более того, эти десять иен в день заставляли европейцев ограничивать себя во многом – в осмотре достопримечательностей, например. Десять иен в день не позволяли потратить хотя бы одну иену на подобные цели»[648]. Нечего было и говорить о первоначальном плане легализации, согласно которому Вукелич должен был путешествовать по стране как специалист по искусству и заводить знакомства в японском бомонде – ему и жить-то было не на что, не то что путешествовать. Да и с местом расположения жилья, как у Зорге, поселившегося напротив полицейского участка, и Клаузена, чей дом был зажат между пехотными полками, тоже получилось не так, как хотелось бы. Первую квартиру, как мы помним, Вукеличам удалось найти в районе Отяномидзу, это место оказалось неудачным из-за близости Никорай-до и пристального полицейского наблюдения за иностранцами.
Позже, избавившись от неудачной квартиры, семья Бранко переехала в район Итигая (там и сегодня живут его потомки) – местность, как и Отяномидзу, расположенную на высоком холме над городом, а оттого особенно удобную для ведения радиопередач. Не случайно свой первый успешный опыт по налаживанию связи с «Висбаденом» Клаузен осуществил именно оттуда. Правда, и здесь соседство оказалось не слишком приятным: район был напичкан воинскими частями, казармами, усадьбами и домами генералов и офицеров, тут же располагалась токийская военная академия, в здании которой после войны состоялся Международный трибунал для Дальнего Востока (ныне это территория Министерства обороны Японии).
Но если с жильем к 1935 году положение хоть как-то удалось наладить, то с финансами и, главное, с работой для эмансипированной датчанки Эдит ничего не получалось. К тому же маленький Поль (Пол) часто болел. Бранко, найдя работу, пропадал на ней денно и нощно, и, видимо, не только там. От Эдит не укрылось восхищение мужа красотой японских произведений искусства и местных девушек. Ситуация сложилась непростая, ведь Эдит была в курсе истинных целей прибытия Бранко в Японию и сама добросовестно помогала резидентуре чем могла, следя за безопасностью дома во время радиосеансов или большой фотоработы мужа: Вукелич стал главным фотографом группы, копируя на микропленки секретные материалы, которые на время могли передать ему Зорге или Клаузен, для последующей отправки на материк. Если расставание с Эдит для Бранко было по-человечески больно, то для всей группы «Рамзая» могло оказаться очень опасно. Но и жить вместе супруги Вукелич больше уже не могли: после нескольких мимолетных приключений весной 1935 года у Бранко появилась постоянная японская возлюбленная по имени Ёсико. В 1938 году Вукеличи разошлись, однако бывшая жена не покинула Токио, как от нее ожидалось, а осталась с сыном в городе, где ей так не просто оказалось освоиться. Что было уж совсем неожиданно: Эдит не утратила связи с резидентурой, по-прежнему предоставляя свой дом для радиосеансов с Владивостоком. Это было сильное решение, и впоследствии Зорге высоко оценил его, отзываясь о бывшей жене своего помощника самым лестным образом[649]. Перед самым арестом группы ее с сыном удалось переправить в Австралию за счет резидентуры, и на следствии Зорге дал показания против Эдит, уже не рискуя ей навредить.