Александр Куланов – Зорге (страница 110)
Зорге был прав – далекий путь (не менее двух часов от Токио) с опасной поклажей мог оказаться фатальным в случае, если бы багажом заинтересовался не портье, а полицейский. Впрочем, в некоторых источниках именно так и есть: якобы Вукелича и Клаузена с их опасным грузом задержал на подходе к озеру полицейский. Несложно предсказать, чем бы закончилось это путешествие, если бы не выдержка Бранко и не знание им местных порядков. В этой интерпретации инцидента указывается, что он сообщил полицейскому, что они с Максом везут с собой выпивку, чтобы расслабиться на природе, и сделал вид, что развязывает рюкзак и собирается угостить бдительного стража порядка. Тот вынужден был в испуге ретироваться, так как инструкция строго-настрого запрещала сотрудникам правоохранительных органов Японии выпивать с иностранцами – это могло быть расценено как попытка вербовки со стороны «белых шпионов»[656]. И, в соответствии с этой же версией, Зорге не просто был обеспокоен несанкционированными действиями своих подчиненных, а оказался по-настоящему взбешен. Да и несколько его обмолвок в «Тюремных записках» позволяют понять, что отношения с Бранко были непростыми.
Возможно, Вукелич, которому когда-то хотелось стать ученым-марксистом и которому в Москве обещали, что в Токио он не задержится дольше, чем на два, максимум три года, действительно выделялся из числа пятерки сотрудников резидентуры «Рамзая». Он обладал свободолюбивым, даже несколько легкомысленным характером, но нельзя не признать, что все эти восемь лет он был товарищем, на которого и Зорге, и его друзья могли положиться в трудную минуту. Он рисковал жизнью вместе с ними, хотя, конечно, степень его вовлеченности в разведывательную работу и преданности своему делу нельзя сравнить с тем, как работал наш герой. Интересно, что и Макс Клаузен, более близкий к Зорге, чем к Вукеличу, считал последнего если и «не слабым звеном», то уж никак не человеком, до конца отдающимся своему делу: «Когда я впервые приехал в Токио, он очень много работал на группу, но чем дальше, тем больше он всегда оказывался занят чем-то другим, когда считалось, что он работает на Зорге…
Я уверен, что в конце он окончательно забросил все дела. Временами, когда Зорге хотел увидеться с ним, он исчезал из виду на целую неделю. Зорге это сильно сердило, но я не говорил ему, почему Вукелич не показывается. Я хорошо понимал Вукелича, потому что и сам тоже порвал с коммунизмом»[657].
Однако нам неизвестно, в отличие от дела Клаузена, об отречении или попытках Вукелича раскаяться в своих преступлениях перед японским правосудием. Пусть это было неожиданно, но он на следствии заявил себя полноправным и полноценным членом ядра группы Зорге и откровенно, но без всякого сожаления, говорил о работе на Москву: «Наиболее важной была политическая, дипломатическая и военная информация. Мы всегда собирали эту информацию, имея в виду возможность возникновения военного конфликта между Японией и Советским Союзом. Я могу добавить, что при этом мы всегда считались с возможностью нападения или вторжения по тем или иным причинам в Советский Союз и никогда не исходили из предположения о возможности нападения на Японию Советского Союза. Таким образом,
Как и Клаузен, Бранко Вукелич был приговорен к пожизненному заключению и до июля 1944 года оставался в токийской тюрьме Сугамо, где ему разрешались короткие встречи с женой Ёсико и родившимся незадолго до ареста сыном Хироси-Лавославом. Последний раз бывший «Жиголо», изможденный, больной, страдающий хронической дизентерией и почти полностью ослепший, встретился с ними за 30 минут до отправки в страшную своим режимом и неприспособленностью к холодному климату тюрьму города Абасири на самом северном острове Японии – Хоккайдо. В конце декабря 1944 года он обратился к Ёсико с длинным прощальным письмом, и оно больше, чем любой рассказ о нем, раскрывает нам внутренний мир Бранко Вукелича:
«Извини, что это письмо задержано. Это произошло потому, что пришлось отложить его на 4-е воскресенье. Я получил письмо нашего мальчика, и, конечно, оно доставило мне большую радость. Ты, конечно, представляешь себе, как я восхищаюсь и вместе с этим беспокоюсь о твоей напряженной жизни. Прошу тебя: хорошенько позаботься о себе ради меня, ведь я так люблю тебя. Как ты писала, от моральных сил зависит многое. Мне очень нравятся твои родители. Пожалуйста, будь к ним добра. Теперь для начала позволь мне ответить на твои вопросы.
1) Серебро необходимо возвратить. Его оставляли нам на сохранение.
2) Почтовый бювар я получил, но пользоваться им мне пока не разрешают.
3) Я хорошо разбираю и читаю твои письма, но, поскольку время на них ограничено, пиши как можно четче и яснее (теперешний стиль и почерк меня вполне устраивают). Я хочу, чтобы ты описала когда-нибудь в одном из своих писем твой полный день, с утра до вечера, в присущем тебе интересном стиле.
4) Отвечай мне в письмах на все мои вопросы. Если что-нибудь не разберешь в моем письме – спрашивай.
5) Мне кажется, ты очень хорошо справляешься с воспитанием нашего сына в таких трудных условиях. Его привычка разговаривать с самим собой, должно быть, является результатом непостоянства окружающей среды – перемены места жительства, отсутствия знакомых людей и т. п. Отсутствие практики – это, должно быть, результат отсутствия юных друзей. Так или иначе, но это плохие привычки, но я надеюсь, что ты придумаешь, как исправить их. Что касается его способностей, то я считаю, как и все родители, что он талантлив. На фотографии он выглядит таким, каких я рисовал, когда был ребенком, но намного лучше и интереснее, чем его папа. Что же касается почерка, то я ведь начал писать первые буквы значительно позже. Может быть, здесь сыграла свою роль кровь Ямасаки, но я больше всего отношу это за счет твоего отличного воспитания. Я, например, воспитывался большей частью по принципу “оставьте его в покое”, подобно маленькому домашнему животному, поскольку этот метод воспитания считали в наше время наилучшим методом. Даже тогда, когда мои родители заметили, что у меня плохой почерк, они реагировали на это очень просто: ”Его почерк станет лучше после того, как он повзрослеет. Зачем надоедать ему с этим сейчас?” Может быть, я еще не совсем повзрослел? А может быть, это является результатом пренебрежения начальным воспитанием, недостаточно настойчивым исправлением плохих привычек и т. п. Кстати, относительно слишком мягкого характера нашего сына. Пока в нем не проявляется отсутствие интереса или нелюбовь к работе, тебе не о чем особенно беспокоиться. Главное – привей ему привычку выполнять какую-нибудь работу, не вторгаясь, однако, в священный мир детских игр.
6) Что касается моей матери, то при отсутствии у тебя препятствий к этому, пошли ей рождественские поздравления. Однако не торопись с этим, посмотрим, может быть, я получу разрешение послать поздравление сам, хотя я опасаюсь, что в этом случае оно может слишком запоздать. Жизнь сейчас такова, что для моей старой больной мамы, наверное, лучше было бы умереть, чем продолжать жить. Но если весточка от меня придет к ней вовремя, я уверен, это будет для нее большим утешением. Когда ты заботишься о своих родителях, вспомни об этих моих чувствах. Мне хотелось бы позаботиться о твоих родителях даже больше, чем о своих, но я вынужден был разочаровать их всем этим, что они, должно быть, называют Божьим наказанием.
7) В отношении моего здоровья не беспокойся так сильно. В течение последнего месяца рецидивов не было, и я быстро поправляюсь. Кроме того, я переношу холод гораздо лучше, чем ожидал. (Вот только мой почерк становится от него хуже, чем обычно.) Мы вполне можем рассчитывать на встречу в будущем году. Печка, которую я так долго ждал, наконец установлена; с ее появлением я сразу же вообразил себе картину: “Мы вдвоем. Жарится сукияки. Ребенок спит. В печке огонек… тепло так же, как сейчас…” Это было в действительности осенью.
8) Ты должна больше писать мне о своем здоровье. Тебе тоже нужно сходить к врачу. Пожалуйста, пришли мне свою фотографию и фото нашего ребенка. Может быть, мне разрешат посмотреть на них. И конечно, напиши мне письмо. Извини, что я не могу преподнести тебе никакого новогоднего подарка. Я посылаю лишь свои благодарности.