Александр Куланов – Зорге (страница 105)

У Клаузена были собственные, довольно оригинальные мысли по поводу легализации (в которой он, несомненно, добился больших успехов) и конспирации. Идеи радиста сводились к тому, чтобы скрываться не скрываясь. «Некоторые говорят, что мы должны лучше прятаться от полиции, – писал он потом. – Это ошибочная точка зрения. Нужно показываться как можно чаще. Полиция не столько следит за мною лично, сколько за людьми, с которыми я имею связи… С этими людьми следует говорить о деле и личных интересах, но не о политике… полиция никогда не поверит, что торговец может интересоваться политикой.

В качестве крыши удобно иметь такое дело, которое трудно контролируется полицией. Но если она может контролировать его, то она должна видеть, что доходов от дела хватает на жизнь…» И, оценивая сегодня легальную деятельность Клаузена, надо отметить, что Центр не только не оказывал ему материальной помощи, но и вообще слабо себе представлял, чем тот занимается[629].

Доводя свою теорию до абсолюта, Макс в качестве домашней прислуги нанял племянника инспектора полиции, который проработал у него три года и в своих донесениях (ибо, конечно, сам являлся полицейским агентом), неизменно хорошо отзывался о хозяине. Это был действительно нестандартный шаг, много говорящий о личности самого Клаузена, в натуре которого загадочным образом уживались типичный немецкий бюргер, склонный к покою и неге, и искатель приключений, способный шесть лет проработать с необыкновенно высокой эффективностью под носом у японской контрразведки. Это последнее и роднило его с Зорге – ученым и разведчиком самого высокого уровня.

Работая над легализацией (а по легенде, Анна Клаузен была родом из финской деревни), жена радиста тоже добилась больших успехов. Ее хорошо принимали в немецкой колонии в Токио. Как и ее муж, она имела своеобразные взгляды на конспирацию и даже завела в доме в центре Токио… кур. Корм для них она покупала в лавочке и носила в своеобразной японской сумке – фуросики (большом платке, связанном узлами). Так как рацию (а она была довольно большого размера) для каждой передачи старались переносить на новое место, Анна упаковывала в фуросики детали радиопередатчика и доставляла их на новую точку: «Было и так, что однажды я встретилась, имея при себе драгоценный узел, с полицейским в не совсем подходящем мне районе. Я ему сказала, что купила корм для кур, который у меня действительно был поверх коробок. Я придерживалась такого правила: держаться проще, свободнее и открыто, не прячась от людей. Когда я, бывало, иду с чемоданчиком, то зайду в одну лавочку, в другую, что-нибудь куплю из продуктов, поставлю чемоданчик на пол, а что купила, положу сверху и прохожу мимо полицейских, а то и подойду спросить их что-либо. Я же знала, что полицейские ищут тех, кто прячется»[630]. Подобным же образом она перевозила в Шанхай микропленки, упаковывая их на дно банок из-под печенья и даже засовывая «патронташем» за резинки чулок, которые были на ней. Это была чрезвычайно рискованная работа, и сегодня мы не можем не восхищаться мужеством Анны Клаузен.

При смене радистов в Токио Клаузену досталось незавидное наследство. Передатчик Виндта не просто никак нельзя было назвать портативным – новый радист с горечью констатировал, что «это целый завод». Еще живя в отеле «Санно» и подвергаясь в связи с этим постоянной опасности – в гостиничный номер полиции проникнуть было еще проще, чем в японское жилище, он разобрал старую машину и приступил к сборке аппарата собственной конструкции мощностью 15 Вт, которую закончил через несколько недель. Причем некоторые детали, в том числе телеграфный ключ Морзе и катушки индуктивности, он изготовил лично, используя для этого подручные материалы. Если что-то можно было купить в магазинах радиодеталей, Анна и Макс посещали и их, но не более одного раза каждый, чтобы не привлекать внимание покупками товаров двойного назначения. В итоге передатчик получился не только компактным, но и разборным на несколько относительно крупных блоков. Некоторые из них как раз и переносила Анна в платке-фуросики вместе с кормом для кур. Остальные были спрятаны на квартире Вукелича, Штайна и других членов группы, и Клаузен доставал их, прибывая на место для очередного сеанса связи. Со временем радист усовершенствовал передатчик настолько, что он стал действительно портативным и комплектующие были уже не нужны, в точках связи хранились только самые необходимые детали и тяжелые трансформаторы. Дома же у «Фрица» был оборудован тайник: «Первое время я прятал части [передатчика] в стене. В спальне, в стене имелось отверстие, сквозь которое проходила труба для печки. Я прикреплял части на веревку и спускал их в отверстие. Место было очень надежное, но неудобное, так как требовалось много времени для прятанья и вытаскивания». Позже Клаузен усовершенствовал и этот тайник, а с переездом в новый дом стал хранить рацию просто в отдельной комнате под замком[631].

Первая удачная попытка связаться с Владивостоком состоялась уже в феврале 1936 года, но еще долгое время контакт оставался неустойчивым, слабым, часть текста не удавалось услышать как по техническим причинам, так и из-за низкой дисциплины сотрудников владивостокского центра радиоприема. Этот февральский опыт оказался едва ли не единственной удачной попыткой за очень долгий период: устойчивый радиообмен был налажен лишь через год – в феврале 1937-го. Основная проблема заключалась не столько в Клаузене, работавшем много лучше своих коллег в СССР, сколько в особых условиях Японии (горная местность, частые смены погоды, тайфуны, отключение электричества в Токио и пр.), а также в радистах «Висбадена», которых «Рамзай» в одной из телеграмм в Центр прямо назвал саботажниками и потребовал расследования их бездеятельности. В архивах военной разведки сохранилась обширная переписка на эту тему Токио с Москвой, сохранившая для нас емкое определение профессиональных качеств Клаузена: «Фриц – самый лучший наш радист»[632].

Это было правдой. Сумевший построить из подручных материалов уникальный, хотя и не лишенный множества недостатков передатчик, Клаузен работал лишь в первое время по установленному графику, то есть четыре раза в неделю. По мере нарастания информации, которую необходимо было срочно отправлять в «Висбаден», он перешел на почти ежедневный эфир, а позже работал и вовсе каждый вечер или ночь. Он менял точки выхода на связь без всякой системы, то работая несколько раз подряд с одной и той же квартиры, то переезжая каждый день, что, конечно, лишало японскую службу радиопеленгации возможностей предсказать место очередного радиосеанса, но в значительной степени становилось игрой в «русскую рулетку» с контрразведкой. Передатчик он то сам носил в чемодане, то заранее переправлял в условленное место с Анной или Вукеличем, а отправляясь на сеанс, в отличие от Виктора Зайцева, менял свою машину на такси, пересаживался из одного в другое, запутывая, по возможности, следы. Во время работы, пока Клаузен сидел в наушниках, хозяин или хозяйка квартиры вели наблюдение за подходами к дому, готовые предупредить радиста об опасности.

Тем не менее за шесть лет напряженной работы «Фриц», конечно, не раз оказывался на грани провала, и сам он рассказал о нескольких таких случаях. Одна из самых известных, например, история, случившаяся осенью 1937-го, когда Клаузен, отправляясь на квартиру Вукелича, потерял в такси свой бумажник: «Я пулей вылетел обратно на улицу, однако такси уже исчезло, в бумажнике находились 230 иен в японской валюте, мое водительское удостоверение с фотографией, а также написанный Зорге по-английски финансовый отчет, который мы должны были отправить в Москву. Его нужно было сфотографировать в доме Вукелича. Все остальные зашифрованные сообщения, к счастью, были тщательно упрятаны в моей старой черной сумке. Я, должно быть, забыл свой бумажник в машине, поскольку был уверен, что доставал и открывал его. Конечно, я не помнил номера этой машины. Я не знал, что мне делать, и потому сказал Вукеличу, что потерял бумажник и большую сумму денег, и попросил совета. Он был болтливый по натуре, и я боялся, что он расскажет Зорге о финансовом отчете, а потому и не сказал ему о нем. На следующий день я набрался дерзости и сообщил о моей пропаже в департамент потерь и находок при городской полиции. Я сказал, что потерял некоторую сумму в японской валюте, мои водительские права и пачку бумаг, написанных по-английски. Бумажник так никогда и не нашли, и в течение нескольких дней я пребывал в состоянии постоянного беспокойства»[633]. Этот эпизод в несколько измененном виде вошел в один из художественных фильмов о Зорге.

Своеобразное отношение Клаузена к конспирации, возможно, успокаивало его самого, но вряд ли на самом деле добавляло безопасности. В определенной мере это было вызвано и насущной необходимостью, чрезвычайно напряженной работой группы Зорге в последние годы, когда «Фриц» часто отправлял сообщения в одиночку. Имея ключи от квартир «Джо» и «Рамзая», он сам посещал их и выходил оттуда в эфир. Если бы полиция заметила это, уже тогда на деятельности резидентуры можно было бы поставить жирный крест. К тому же сеансы радиосвязи длились непозволительно долго: по четыре-пять часов каждый и, как мы помним, порой ежедневно – при норме не более одного часа один-два раза в неделю, становясь настоящим подарком японским радиопеленгаторам, которые только в силу своего слабого технического оснащения и опыта не смогли этим воспользоваться. Клаузен передавал и принимал огромный объем информации, что являлось просчетом и Зорге, которому следовало внимательнее относиться к составлению депеш, и – в большей степени – Центра, не сумевшего наладить нормальной курьерской связи с резидентом. В летний период условия работы в Токио становились экстремальными еще и из-за японского климата. «Вы знаете, как жарко в Восточной Азии, – писал Клаузен. – Во время же работы я не мог открывать окон, наоборот, я закрывал их, чтобы ничего не было видно извне. Когда я нажимал ключ, в доме потухал свет. Чтобы этого не было видно с улицы, мы занавешивали окна плотными занавесками. Я снимал с себя все и работал от 2 до 5 часов. Приходилось пить холодное пиво, чтобы поддерживать прохладу. РИХАРД иногда пытался сидеть рядом со мной, но не выдерживал и уходил. Кроме того, доставалось от комаров, приходилось все время поддерживать дым от них»[634].