Александр Кротов – Каменные часы (страница 57)
Лизка, если хорошенько припомнить, тоже сначала была такой, и уж затем в страшную годину прибилась к Тялте, приспособилась жить с упырем. Легче ей было с ним, чем с людьми, которых истязал изверг. Он никогда не тревожил ее совесть.
Все-таки какие неисповедимые пути бывают у одиночек, совершенно оторвавшихся от людей, и нельзя им сочувствовать и тем более — стараться их понять. Карой надо лечить такую болезнь. Только карой!
Лизка ведь погубила Ваню Коврова, выследила его, чтобы умаслить своего упыря и подняться с ним вровень, заслужить благодарность недотыкомки в обмен на подарки, золото, шикарную одежду, меха, сытую жратву и вино, когда в селе уже начинался голод, ограбленные люди стали нищими и из них фашисты складывали ужасные штабели, а пламя, дым и чад заслонили небо.
Многие преступления рождаются от неодолимого, звериного одиночества, разливающего по земле дикость и мрак.
Уверена была в том старая Катерина.
Оттого фашистам и нужен был Тялтя (тоже ведь сверхчеловеком, великой одиночкой считал себя этот плюгавый крючконосый убийца). Такие не способны жить вместе со своей страной и народом, при удобном случае все на свете продадут, лишь бы уцелеть и уцепиться за жало власти.
Тялтя-Гуль уничтожил массу людей и заставил гитлеровцев не вспоминать о своей национальности. Но память-то не отнять у тех, кто выжил!
Никифор дотронулся до руки старой Катерины.
— Приехали.
Она открыла усталые, воспаленные глаза. Чуть было не сморил сон. Уже пригрезился было омерзительный Тялтя-Гуль.
— Ох, не хочу я смотреть другой раз на Лизку, — пожаловалась старая, — поверь, не хочу.
Они вышли из опустевшего автобуса последними, вздохнули после духоты на свежем ветре. Изрядно сквозило на небольшой открытой площади. Трехэтажные дома виднелись впереди. За ними располагались небольшие корпуса больницы. Туда вела булыжная мостовая. Только здесь оставили власти города маленький ее кусочек. Дальше начиналась широкая асфальтовая магистраль.
Темные булыжины были отполированы до блеска.
Никифор улыбнулся. Он любил приметы старины и ценил у новых людей уважение к предкам. Приятно было увидеть булыжную мостовую. В память о старых временах не закрыли для своего удобства хотя бы частичку. Попалась по пути и послевоенная чугунная колонка. Никифор не удержался и напился из нее воды. Даже закололо в висках, — так холодна была эта вода.
— Ты все-таки неисправимый мальчишка, — сказала старая Катерина, — уже давно эту воду никто не пьет.
— Так ведь работает, работает, несмотря ни на что, — ответил Никифор, — на совесть раньше люди делали. Для всех. В современном водопроводе то одно приключится, то другое. Уж я-то по своему хозяйству прекрасно знаю…
— Так снова заведи у себя колонки, — не утерпела старая.
— И заведу, — улыбался Никифор, — если из них вода вкусней, надо и колонки ставить, — денег не жалко. Родниковая вода много здоровья сбережет людям. — Он был рад, что Катерина отвлеклась и не мучается предстоящей встречей.
Позади на переезде зазвенел звонок, и вскоре загудела электричка. Никифор вспомнил, что в войну Катерина Калитина по его приказу там заложила мину и взлетел на воздух воинский эшелон гитлеровцев. Все вокруг вдребезги разнесло. Он испытующе посмотрел старой в лицо: помнит ли? И увидел: словно дым промелькнул в ее глазах.
Одновременно они об одном и том же подумали.
…Молча подошли к трехэтажному дому. У фашистов в этом здании располагалась комендатура, и у дверей стояло два автоматчика. Солдатня шныряла взад и вперед по всей улице, где жители не осмеливались и показываться: гибель верная, сразу можно было угодить без разговоров в душегубку. На улице стоял указатель: «Русским проход запрещен. Только для немцев».
И сюда однажды зимней ночью подлетела четверка пароконных партизанских саней, и гранатами бойцы забросали комендатуру. Хороший Новый год тогда отпраздновали оккупанты. В город отряд ворвался с четырех сторон. Почти батальон фашистов был уничтожен в скоротечном бою.
Знают ли об этом те, кто живет в восстановленном доме? Никаких приметных табличек не было на розовых стенах дома.
— Не ходи. Не надо, — удержала Никифора старая, — ошеломишь ни с того ни с сего людей. В праздник можно прийти, тогда примут как следует, и послушают с охотой.
— А не много ли мы всегда оставляем на праздник? — спросил с обидой Никифор. — У меня в районе каждый помнит, на каком месте он живет.
— Так то у тебя, — заметила Катерина, — а меня вот ни разу сюда не пригласили. Зовут, кто город освободил и пожег фашистскую саранчу на улицах и в подвалах. Да все ли эти солдаты расскажут о Победе? Ну, взяли город танками и пошли дальше, так потом еще три месяца ловили по лесам одичавших гитлеровцев. Мне не обидно, раз не приглашают. Но праздник получается врозь. — Старая Катерина разволновалась. — Столько порогов обила, чтобы обелиск поставить, едва здоровья совсем не лишилась. Ты бы не помог — и бурьян бы там рос до сих пор, куда возил своих лучших пионеров. Негде было бы и погрустить.
Никифор хотел ответить ей, но она продолжала:
— Никуда, пожалуйста, не звони и не выговаривай властям. Они не дети, чтобы жить по подсказке. Так-то пригласят, окажут и заботу, поставят на трибуну, как в витрину. Для почета и славы мы с тобой уже не годимся, разве только для справедливости. Памяти в нас много. Какой уж из памяти почет? Больно от нее, Никифор. Больно!
— Радости немного, — согласился он. Они уже подошли к больнице.
По корпусу дежурила бывшая Тялтина любовница.
Не вдруг узнал ее Никифор, а лишь когда она встала из-за столика, отложив книгу, и на мгновение оцепенела, закрыв ладонью разинутый в ужасе рот. Затем Лизка попятилась по коридору и бросилась бежать.
Они все шли за ней, пока Лизка не замерла у тупиковой стены к ним спиной, вцепившись ногтями в (крашенную зеленой масляной краской) штукатурку.
— Вот и повстречались, — сказала тихо старая Катерина, — что скажешь ты теперь про Тялтю? Почему не орешь, раз я сумасшедшая и давным-давно спятила?
Лизка медленно сползла по стене на пол, съежилась в своем накрахмаленном и хрустящем халате.
— Суд тебя людской накажет, если совесть не покарала, — сказала старая, дотронувшись до плеча Лизки. Та вздрогнула всем телом, как от жгучего удара, и на коленях отползла в сторону. — Будь ты проклята! — проговорила Катерина. — Будь ты проклята, фашистская гадина!
В коридор выплыла представительно накрашенная докторша и остановилась в изумлении.
— Что здесь происходит, Глафира Викторовна? — всплеснув руками, спросила она и осеклась, попятилась назад в свой кабинет, и было слышно, как с треском повернулся в двери ключ.
— Ты уже не Лизка, а Глафира Викторовна, — покачала головой старая Катерина, — скажи! Скажи, и больные тебя уважают, и дарят после выздоровления подарки дорогие. Вот мы с Никифором и пришли поговорить, увидеть еще раз, как умеешь ползать и пресмыкаться, а то какую силу набрала словами и белым халатом. Теперь-то уж отвечай, рассказывай свою подлую жизнь. Ты уже Глафира Викторовна и, быть может, твоя фамилия — Сердюкова, которую забили ногами в подвалах у твоего Тялти? По ее документам живешь?..
Как мертвая лежала Лизка на полу. Притаилась и притихла. Будто потеряла сознание.
…Старую Катерину и Никифора забрали в милицию. Вызвала наряд представительно накрашенная докторша.
Полковник в отставке Петраков четвертый месяц находился в больнице. Обширный инфаркт приковал его к постели. А еще раньше к нему в городе поспело письмо.
Петраков сунул его в карман плаща, когда выходил из дома, надеясь посмотреть в электричке. Да вот не пришлось ознакомиться с письмом. Запомнились каллиграфические буквы на конверте. Этого корреспондента полковник не знал.
Теперь он думал о неизвестности, что содержалась в голубом, пахнущем духами конверте. Полковник любил мысленно опережать события. Это всегда успокаивало, и самая черная неприятность уже не выбивала из колеи.
Что ж, эту же аксиому напомнил ему лечащий врач, когда угроза летального исхода миновала и опять нужно было медленно, день за днем, готовить себя к обычной жизни, где Петракову было категорически запрещено волноваться.
Разумеется, столь простое требование и пожелание — невыполнимо. Не волноваться! Много, излишне много фарисейского в лечебной практике!
Стоило так подумать и — пожалуйста, пульс увеличился. Полковник закрыл глаза и медленно досчитал до ста. С сердцем шутки плохи. Хорошо советовать доктору, у которого оно лошадиное, а нервы, как канаты.
«Но кому я нужен без нервов, — размышлял Петраков, — так превратишься в автомат и не заметишь, как еще сто лет пролетит».
Не волноваться! Пока волнуется — и живет по-настоящему человек!
И все же Петраков запрещал себе думать о том, что произошло на вокзале. Сразу ухудшалось состояние и портилось настроение. Но если разобраться, от одной-единственной мысли кровь кинулась в голову и закипела. Полковник поморщился и опять начал считать до ста. Считал и видел сквозь туманную завесу весенней непогоды — пригородные кассы, снующих, торопящихся людей и вот оно — узкое лицо с вздрагивающей щекой.
Полковник сбился со счета и взял себя в руки.
Не волнуйся! По телефону даже не разрешают звонить. Ничего не скажешь, набрали власть врачи, диктуют, как надо жить. Какое же известие ожидало в письме?