Александр Кротов – Каменные часы (страница 59)

Что ж, это и есть плата за нелегкую науку помнить!

За три месяца никто ни разу не навестил Игната Фомича.

Он был удивлен, обрадован, заинтригован, когда дежурная медсестра позвонила ему по телефону и предупредила о госте.

Полковник сразу подумал о Бузмакове, который работал на Крайнем Севере и вот проездом очутился в городе. Такое могло произойти, потому что старый фронтовой товарищ писал неоднократно о своем желании обязательно поклониться праху Аграфены.

В дверь палаты постучали, и Игнат Фомич, готовый увидеть Бузмакова, был раздосадован, когда вошла немолодая женщина в накинутом на плечи халате.

— Вы Петраков? — спросила она, быстро подошла, крепко пожала руку и представилась: — Наталья Ивановна Дягилева.

Это о ней, верно, предупредили, сообразил полковник, чувствуя неловкость и легкую растерянность. Как будто, если припомнить, никогда он не встречал эту строгую женщину с выразительными серыми глазами, с мягкими чертами лица, по-девичьи еще стройную. Он удержался от бестактных вопросов и с любопытством взглянул на гостью. Конечно же ему не приходилось ее раньше видеть.

— Простите, — извинилась Дягилева, и Петраков опомнился, предложил ей сесть, сделав вид, что такие визиты ему не в диковинку.

— К вам, видимо, часто обращаются, — первой начала разговор Дягилева, — на радио мне сказали, что на ваше имя очень много приходит писем в редакцию. Я слышала тоже ваше выступление и поэтому решила обратиться лично. Извините, что нашла вас в больнице. — Она принялась из хозяйственной сумки выгружать пакеты и банки, не обращая внимания на протесты Петракова. — Я же знаю, Игнат Фомич, вы одиноки. Иначе, поверьте, у меня хватило бы терпения дождаться, пока вы поправитесь и вас выпишут.

Полковник кашлянул и не нашелся с ответом. Решительность и мягкая настойчивость гостьи ему понравились, и он отметил, что привычно ей обращаться к незнакомым людям и при этом не быть назойливой.

Вдова?

Полковник внимательно посмотрел в глаза Дягилевой.

Вдова фронтовика?

— Чем вас смутило мое выступление? — спросил Игнат Фомич, все присматриваясь к посетительнице и стремясь вспомнить в деталях, о чем говорил по радио. Кажется, он не упоминал имя Дягилева. Речь шла о сожженной деревне. Об окружении. О фронтовых встречах. К сожалению, цельным его очерк не получился. Вышел полный сумбур. Но Дягилева полковник не знал никогда. Он мог твердо и непреклонно сказать об этом.

— Вы рассказали, что видели, как из-за облаков мимо деревни пролетел самолет в полной тишине, наш самолет, — услышал полковник вежливый и настойчивый голос гостьи.

— Да, это так, — ответил он, не понимая, в чем, собственно, дело. Когда Петраков выступал на радио, совершенно случайно вспомнился этот эпизод.

— Вы видели самолет девятнадцатого сентября?

Полковник задумался.

Его ни разу еще так не расспрашивали. Что-то жалкое и мучительное промелькнуло в глазах Дягилевой. Она нервничала и боялась и желала услышать утвердительный ответ.

При чем тут девятнадцатое сентября?

Какая разница, какого числа и месяца это случилось! В этот день партизанская группа во главе с ним уничтожила пять машин фашистов и возвращалась с победой. Своей первой победой в тылу врага. Да, они видели краснозвездный самолет, бесшумно планировавший над лесом.

— Девятнадцатого сентября, — улыбнувшись мимолетному воспоминанию, подтвердил полковник Петраков, — и что из этого следует?

— Мой муж вел этот самолет, — сказала Наталья Ивановна и побледнела. Она торопливо достала из сумки карту области и развернула. — Ведь это было здесь? — показала Дягилева Петракову жирно очерченный кружок. — Посмотрите, здесь?

— Ну, ну, — придвинулся ближе заинтересованный Петраков и надел очки, всмотрелся в карту, — вы совершенно правильно отметили.

— Мой муж погиб в этом районе, — сказала Наталья Ивановна, — больше о нем мне ничего не удалось узнать, а вы некоторое время партизанили в этих лесах.

У полковника лицо сделалось жестким и угрюмым. Он не хотел разочаровывать человека, у которого затеплилась надежда, и не знал, чем помочь. А так и вспыхнули неуемной радостью, сверкнули глаза у этой женщины. Но он просто видел самолет и ничего не ведал о нем больше. В этот же день ушел с группой к линии фронта и с боями пробился к своим. Пятьдесят дней насчитывал незабвенный рейд.

В основном о том и шла речь в радиоочерке. О сожженной деревне он говорил в самом конце, как не осталось ни одного человека в живых, и когда он приехал поклониться непокоренной земле, не с кем было разделить скорбь и кручину. Не осталось жителей, переживших оккупацию, в возрожденной деревне.

— Вы говорите, говорите, — взволнованно попросила эта странная женщина. Ее глаза просили и умоляли, — говорите, что знаете, и мне больше ничего не нужно.

Полковник жалел гостью и сочувствовал ей, и сожалел, потому что ничем не мог помочь, а эта женщина, очевидно, все сорок лет искала мужа, пропавшего на войне.

Петраков стал рассказывать об Аграфене и, видя в памяти ее и смотря в глаза Дягилевой, он невольно отметил нечто общее в лицах этих непохожих друг на друга русских женщин.

Да, Аграфена была моложе, свежее, привлекательнее, румяней и полней, но в ее лице тоже в свое время поражало выражение спокойного и уверенного терпения, что теперь он подмечал у Дягилевой.

Она была уверена. И эту уверенность не поколебали четыре десятилетия, пока она искала мужа. Эта уверенность жива вместе с ней.

Полковник отвернулся и без разрешения закурил.

Такая женщина многое, очень многое понимает без слов. Ему удалось справиться с собой и подавить неожиданно вспыхнувшие слезы. Конечно, утопающий хватается и за соломинку. Но подумать только: сколько энергии, сил и веры.

Сам он, будь на ее месте, услышав о каком-то самолете, что где-то пролетал сорок лет назад, наверное, не придал бы этому факту никакого значения, а ей ударило в сердце.

Вот женщина!

Да и Аграфена…

К ней приходили грязные, оборванные, голодные, в крови от ран, с тяжелым настроением после поражения…

Полковник крепко стиснул зубы и зажмурился.

В который раз в нем пронзительно заговорило в больнице отчаянье от того, что нет у него слов, способных передать благодарность и любовь к таким людям. Многоопытный и старый, он знал, ведал, что в этих простых русских женщинах, как Дягилева и Аграфена, обретает живую плоть и кровь значение великого слова Родина.

— Вы получили мое письмо? — тихо спросила Наталья Ивановна Игната Фомича.

Письмо?

Петраков тотчас вспомнил про голубой конверт, что лежал до сих пор в плаще, и стремительную надпись на нем неизвестного корреспондента. Полковник покаянно склонил голову. Очень долго объяснять, почему он забыл про письмо, да и к чему этой женщине рассказывать про какого-то человека из войны с черным дипломатом, в кожаном пальто.

— Есть у меня ваше письмо, — он виновато посмотрел ей в глаза, — не успел прочитать. Попал сюда в тот же день.

Разумеется, все понятно. Она сочувственно кивнула головой.

Наталья Ивановна извинилась и встала, чтобы попрощаться.

— Возможно, мне удастся узнать о вашем муже, — сказал Петраков. Он всеми силами желал помочь этой женщине и вспомнил о Жене Бузмакове, партизанском разведчике.

Наталья Ивановна оставила свой телефон.

Игнат Фомич, не любивший откладывать дела в долгий ящик, тут же написал письмо своему товарищу.

Неожиданный визит его взбудоражил, оживил, заставил напрочь забыть о медленном вхождении в обыденность.

Полковник пробовал читать, разгадывать кроссворды, смотреть в окно — великолепен был закат. Горело в малиновом огне низкое безоблачное небо. Нет, не получалось переключиться. Перед глазами все стояла Дягилева. Он видел ее смущенную и ласковую улыбку, чувствовал в своей руке ее жесткую, крепкую маленькую ладонь. На душе его был праздник. И он мог поклясться, что здоров, окончательно здоров.

Не раз Петраков в больнице думал о собаке.

Овчарка осталась в деревне без присмотра. В городе полковник жил не так давно, с тех пор, как вышел в отставку и уехал с Закавказья, где служил.

Родных Игната Фомича сильно выбила война, а кто остался жив, рассеялись по всей стране. Знакомых в городе у него не было. Соседей в доме он знал плохо. Не было нужды в соседях, которые все жили в отдельных квартирах наособицу.

Про деревню и говорить нечего.

Там полковник был дачником. Человеком залетным. Чужаком. Дика его боялись. Собака преградой встала между ним и людьми, и поэтому к нему не шли на огонек. И он ни с кем не говорил о своих планах, собирал медленно, чаще от случая к случаю материалы будущего музея — бродила исподволь такая мысль, иной раз даже охватывало ожидание громкого часа, когда можно будет собрать всю деревню и повести в избу Аграфены.

Гордость не мутила разум, но все же представлялось в воображении потрясение деревенских жителей тем, чего они наверняка не знали и просто не могли себе даже вообразить.

Да, такое иногда забредало на ум, когда он выходил из автобуса на остановке и к нему подбегал Дик, слушался его короткой хлесткой команды и люди косились на него. Огромный, могучий зверь подчинялся беспрекословно.

Полковник прекрасно помнил: отчуждение от людей новой деревни наступило с того веселого дня самого начала лета, именно в первые почти минуты его радости после постройки дачного домика. Тогда он из города привез с собой Дика, и в ту же ночь к нему в дом залез вор. Пес своей жестокой расправой возмутил всю деревню. Бесполезно было оправдываться. Говорили, мол, парень по пьяному делу просто схулиганил, залез за белилами и едва не стал инвалидом. Дескать: есть для наказания суд.