Александр Кротов – Каменные часы (страница 45)

Мальчик бросил камешек в воду, и от него пошли круги. Кроме подвигов, сын ничего не брал в голову, и стоило Дягилеву замолчать, подумать о своем, как Андрей сразу же потерял к разговору интерес.

Камешек за камешком уходили под воду.

— Дик опять убежал к автобусной остановке, — сказал сын, — я знаю, ты отпустил его нарочно, хотя говорил, что этого ему больше не позволишь. Надеешься, Дик не вернется?

— Может, все-таки приехал его хозяин, — смутился Дягилев. Андрей словно подслушал его мысли о собаке. Жить на водохранилище оставалось от силы еще десять дней. Надо было возвращаться в город, отпуск заканчивался.

— Дик все равно придет, — мальчик с торжеством взглянул отцу в глаза, — и ты его не сможешь здесь оставить одного? Ведь так?

— Это тебе так хочется, — улыбнулся Дягилев. — Дика мы не берем в город. Это решено. И не будем спорить. — Дягилеву нравилась настырность мальчишки и его искреннее, наивное лукавство. Но, если быть до конца честным, Дика он не намеревался бросать в лесу у водохранилища, пусть и не удалось пока придумать что-либо стоящее, способное примирить с Диком Любу.

Выход всегда можно найти. По собственной работе конструктора Дягилев это прекрасно знал. Следовало проявить терпение.

— Дика мы не возьмем в город, — твердо пообещал Дягилев. Непрекращающиеся разговоры детей и Любы об овчарке мало-помалу стали раздражать его и выводить из себя.

Сын почувствовал перемену в настроении отца, отвернулся и умолк. Но тотчас же улыбнулся, увидев на тропинке мать и сестру. Грибов они набрали полную корзинку. Следом выскочил и Дик.

У Любы было взволнованное, встревоженное лицо.

— Ты не слышал выстрелов? — спросила она у мужа.

— Что-нибудь случилось? — Дягилев оглянулся вокруг. — Мы тут ничего не слыхали.

— Я так испугалась, — сказала она, не обращая внимания на сына, выбиравшего момент объявить о своем успехе, — бежала к тебе со всех ног, а крикнуть не могла, ушли очень далеко. — Люба с тоской и болью посмотрела на мужа. — Ты можешь смеяться надо мной, стреляли в твоего Дика, а я подумала, что это в нас с Валей.

Дягилев внимательно осмотрел собаку.

— Дика даже не задело.

— Мы с мамой только в лесу хотели выйти на полянку, — принялась с жаром объяснять Валентина. Ей не терпелось самой рассказать о происшествии, — и ахнуло два выстрела. Почти сразу две полосы огня вырвались из кустов.

Андрей завороженно смотрел на сестру.

— Бандиты, да?

— Откуда я знаю, — дернув плечиком, сказала Валя, — только мы никого не видели, бросились бежать домой.

— Бандиты! — значительно произнес Андрей.

— А ты лучше помолчи, — оборвала его сестра, — мы с мамой просто случайно оказались около той поляны, там уже кто-то караулил Дика, а нам показалось, что стреляют в нас.

— А почему вы решили, что стреляли в Дика? — спросил Дягилев.

— Мы его увидели, — ответила Люба, — он кинулся к тем кустам, откуда стреляли, и я его окликнула.

Дягилев потрепал Дика за шею.

— Смотри-ка, каков ты у нас. Кому-то, видимо, надо до зарезу избавиться от тебя. Но почему?

Люба высыпала из корзинки грибы на траву, взяла нож и принялась их чистить. Валя присела с ней рядом на складной стульчик, стала помогать.

— Ведь надо такому случиться! — не мог успокоиться Дягилев. — Среди бела дня палят в собаку.

— Ты не можешь себе представить, как это страшно, — сказала Люба, — а Дик несся к кустам. В него стреляли, но он все равно не остановился.

— Ты хочешь сказать, что Дик нападал, преследовал? — Дягилев помрачнел и старался не смотреть в преданные глаза пса. — Его пытались остановить оружием? И если бы ты его не окликнула…

— Его бы убили или он загрыз бы стрелявшего, — подхватила Люба, — я очень жалею, что тебя рядом не оказалось. Дик словно летел по воздуху и не касался земли. Однако от моего крика опомнился, и за это я ему благодарна. Но я теперь так боюсь. Мне уже ничего не нужно: ни солнце, ни купание. Ничего. Хочу уехать домой и жить спокойно.

— Прямо в метре от нас вылетел огонь, — сказала Валя.

— Ты можешь показать это место? — Дягилев быстро взглянул на Любу.

— Конечно, — ответила дочь, — это от карьера километра два-три в сторону. Мы совсем обошли деревню.

«Значит, в деревне хорошо были слышны выстрелы», — подумал Дягилев.

— Не ввязывайся в это дело, я тебя прошу, — сказала Люба.

Дягилев кивнул, исчез в палатке и вернулся оттуда с бумажной гильзой.

— Андрей собирает, как всегда, всякий хлам и тащит в дом, — сказал он почти весело, — вот эту гильзу наш сын нашел недалеко отсюда. Чуть ли не на второй день после того, как мы тут обосновались. Что ты на это скажешь?

— Кто-то эту гильзу обронил. Вот и все.

— Именно так и было дело, потому что заряд Андрей нашел целым. Порох он, разумеется, быстренько сжег и в консервной банке отлил из дроби груз для донки, да вот гильза осталась. И по-моему, не мешало бы найти, где стреляли, еще одну гильзу. Тогда можно сравнить. — Дягилев задумался, помолчал. Хорошо еще — Люба не напомнила про Егора Иваныча. Старик утверждал: именно Дик напал на него, внезапно сбил с ног и придавил к земле. Неужели и здесь был похожий случай? И в отместку кто-то решился собаку убить?

…По тропинке гуськом прошли туристы с тяжелыми рюкзаками. Люба посмотрела им вслед и оживилась. Она обрадовалась сейчас соседям, а сначала ей хотелось жить в безлюдном месте, подумал Дягилев, все размышляя о случившемся. И очень важно было, что Дик ее послушался. Отношение Любы к овчарке как будто поколебалось. И это вполне естественно: одно дело слушать разговоры и другое — самой по стечению обстоятельств стать свидетелем. Происшествие оставило неотразимое впечатление.

И справа, и слева от стоянки донеслись голоса, бойкий стук топоров. Новые туристы обживались, прочесывали рощицу вдоль и поперек, заготавливали дрова.

Еще несколько компаний молодых ребят прошли торопливо к заливчику.

— На другом берегу тоже появились полчища туристов, — сказал Андрей, опустив бинокль, — уже жгут костры.

И тут, и там включились транзисторы и магнитофоны. Трясучие ритмы заполонили округу. Не стало слышно птичьих голосов, лесного дыхания. Хриплый Высоцкий глушил природу. Ему всюду подпевали, каждый ревел на свой лад.

Тут очень был к месту Дик со своей способностью выполнить любой приказ. На него теперь следовало смотреть иными глазами. Своей могучей статью, заметил Дягилев, Дик внушал туристам трепет. Огромный волк, да и только! прибился к ним жить.

Дягилева перед отъездом предупреждали, что молодежь распоясывается на природе, дичает от беззащитности леса, воды и подогретых вином молодых сил, но он специально хотел показать своим детям эту разнузданную слабость начинавшихся еще людей, показать, как корежит их сильней вина лесной дух, бездонность неба, звезды, необъятность мира и своя ничтожность в нем, возникающая в человеке от чувства родственности на земле ко всему живому и мертвому.

Здесь, не в пример городу, остро все воспринимается! Человек вот только свои переживания не контролирует и не старается постигнуть, всеми силами отдается забаве понюхать цветок, свалить для ночного костра огромное дерево, плюхнуться разгоряченным в воду и таким образом остудить себя, при этом вопя от дикого удовольствия.

Дягилев знал, что природа взвинчивает человека, способна своей ласковой нежной слабостью поднять со дна его души всю накипь разрушительной силы. Поэтому он понимал и жалел ребят, охмелевших от прикосновения к стихии. Их дух подвергался испытанию, и они не догадывались об этом.

Отдыхали.

Как они заблуждались!

Вопли магов и транзисторов не давали прислушаться к природе. И не случайно своим видом Дик повергал в легкий столбняк сновавших вдоль берега туристов. Собака напоминала, что и природа может быть грозной и страшной, смертельно опасной для человека.

Когда-то и сам человек был зверем, и незачем ему вспоминать о давно прошедших временах, тем более в минуты отдыха. В стихии еще достаточно водится зверья.

О, природа умела дать почувствовать сильного безнаказанным, а слабого беззащитным! Дик олицетворял власть силы. И при взгляде на него — обыкновенным мелким хулиганством выглядел кураж слабых духом людей, резавших сейчас пилами вековые деревья, чтобы до полнеба запалить костры, пить ночью при пламени огня вино и закатывать глаза в блаженстве и восторге.

Злость тихо и неукротимо поднялась в Дягилеве. Смотреть на такое он равнодушно не мог. Следовало вмешаться.

Ночью старая Катерина услышала голоса.

Быстро, вкрадчиво и неясно говорил Тялтя-Гуль. У нее обмерло сердце: Тялте отвечал Вася. И его слов нельзя было разобрать.

Старая в тревоге встала и подошла к окну.

Молоденький месяц запутался в ветвях густой яблони, и серебряными монетами падал его свет на темный дубовый подоконник. Поскрипывал едва слышно сверчок. Томительно и однообразно тянулась его песня.

«Наверное, скоро умру», — подумала Катерина.

Ноги ее давно не чувствовали холода. Это означало, что кровь ушла с поверхности тела вглубь для того, чтобы не остановилось изболевшееся сердце. Ее организм законсервировался.

Опять забубнил Тялтя, пытаясь хоть какие-нибудь сведения вытянуть из подростка. Теперь Вася словно набрал в рот воды. Его лицо с пустыми глазницами опрокинулось от удара плетью.

Мороз сковал тело старой Катерины: наяву ведь все это видела своими слабыми глазами.