Александр Кротов – Каменные часы (страница 43)
Влажная пыль сеялась во дворе, тускло лоснились антрацитом кострища сгоревших домин, уцелевшие печные трубы.
Когда летчик Дягилев поправился, студеные метели уже намели метровые сугробы, и казалось, небо покрылось льдом, там тоже сверкала и дымилась день за днем поземка.
Петр Алексеевич зарос бородой, волосы достигли плеч, закрыли на затылке розовый длинный шрам. Всю тяжелую работу по дому теперь делал он: носил воду, пилил и колол дрова, чистил двор от снега.
Он ходил как бы украдкой, весь настороже от утомительной спокойной тишины — не мог привыкнуть к глухоте.
Задумается и начинает слышать. Прислушается — будто уши крепко заложило водой, хочется немедленно освободиться от ее тяжести, хочется кричать от тягостного и назойливого ощущения.
Дягилев, как старик, научился сидеть на завалинке и смотреть окрест. Чудесные он видел картины, умел уже различать множество запахов, едва уловимые движения ветра.
Бывал ветер и сладкий, и горький. А то заклубится, примется скакать в вершинах деревьев живым существом, тревожа морозную хвою и помогая летать белкам.
…Дягилев сидел на завалинке и не почувствовал, как за его спиной к дому подкатил автоматчик на лыжах, за ним — второй, третий… Собака вынеслась на него сзади с хриплым, остервенелым лаем, а Петр Алексеевич наблюдал на горизонте движущуюся точку.
Самолет. Транспорт или бомбардировщик? Несколько дней назад Дягилев с Катериной готовил костры, чтобы обозначить место приемки груза с Большой земли. Сегодня к вечеру Катерина должна их запалить и уже ушла на болото.
Собака сбила наземь Петра Алексеевича и порвала щеку.
Кровь залила глаза. Дягилев руками закрыл лицо и резко коленями перебросил через себя тяжелого зверя. Он был уверен: напал на него волк, отбившийся от стаи. Вскочил на ноги и чуть нагнулся вперед, готовясь к схватке.
И увидел гитлеровцев.
И еще две овчарки бросились на Дягилева. Свалили, принялись терзать. Он убил одну, задушил окровавленными, искусанными пальцами. Встал, как медведь, грозно покачиваясь, пошел к порогу, волоча на себе вцепившихся насмерть собак.
Он не слышал, что орал перед ним с пеной у рта фашист. Удар сзади по голове оглушил его. Дягилев медленно осел в снег. Упал на бок.
Он очнулся уже в комнате на полу близ горячей печи. Словно огнем опалило голову и плечи. Окатили, сволочи, ледяной водой.
Не открыл сразу глаза. И еще раз окатили. Дягилев пошевелился. Его подхватили под мышки, поволокли к лавке, посадили.
Здорово. Прямо ловко все получается.
Откуда вдруг и внезапно возникла эта нечисть? Осторожно, ничего не чувствующими пальцами Дягилев потрогал щеку, заметил, что ладонь превратилась в распухшую синюю лепешку.
Здорово. Совсем дело дрянь. В комнате — гитлеровцы. Рвануть бы их всех миной, что спрятана в укромном уголке погреба. Сам он ее сработал недавно для тяжелого военного состава специального назначения.
И жизни не жалко, чтобы эта свора вознеслась к праотцам!
Дягилев скрипнул зубами (раньше об этом надо было думать) и твердо взглянул перед собой.
У стола стоял высокий, длинноногий офицер и, выпучив плошками глаза, что-то кричал. Очевидно, ему кричал, размахивая пистолетом.
Явно угрожал ему офицер.
А Дягилев не слышал, что верещал фриц. В голове у него загудело, словно рядом разорвался снаряд, бешено прилила кровь к вискам — он с трудом сдержался, чтобы не броситься вперед.
Нельзя было бессмысленно умирать.
— Я ничего не слышу, — сказал Дягилев.
Он повторил это раз десять с настойчивостью и упорством человека, бесчувственного и равнодушного к окружающему миру. Он глухо говорил, наклонив голову, глядя исподлобья, и кровь кипела в его жилах, сообщая окаменевшим мышцам неимоверную силу. Тело его, он слышал, звенело, как натянутая тетива.
Дягилев бормотал как помешанный и искоса смотрел в окно. Именно с этой стороны должен был прилететь самолет и вернуться Катерина. Фигура часового маячила за стеклом и мешала увидеть необходимую даль.
— Я ничего не слышу…
Офицер поднял пистолет и прицелился ему прямо в лицо. Дягилев почувствовал запах сгоревшего пороха.
В самом деле стрелял фашист? Он едва заметно улыбнулся разбитыми губами, прикрыл глаза. Стрелял ведь, гад!
Сегодня к назначенному часу должен подойти Никифор с товарищами, обеспечить охрану точки и доставить груз в партизанский лагерь. Выходит, об этом немцы узнали уже, подумал Петр Алексеевич. Но Никифор будет обязательно здесь и нарвется на засаду.
Дягилев ощутил легкий хлопок по плечу, невольно вздрогнул и поднял глаза. На него пытливо смотрел молодой крючконосый человечек с бритой наголо сизой головкой, курил немецкую сигарету и выдыхал на него дым.
Губы Лысака шевелились, вместе с дымом с них срывалась слюна. Иные слова Петр Алексеевич разобрал, прочитав движения остренькой, хищной челюсти.
Человечек требовал назвать имена, явки, пароли. Хлюст бойко шпарил, видать, по-русски, старательно гримасничал, чтобы он, Дягилев, русский летчик, быстрее понял его жестикуляцию.
У человечка от усердия даже кожа на черепе шевелилась, двигались уши в разные стороны. Личико покраснело, налилось кровью, глазенки накалились молочной мутью.
Очень старался человечек.
Мог бы его Дягилев прибить одним ударом.
Кулак отяжелел, как кувалда, пудовой гирей лежал на коленях. Переводчик вспотел, брызгал во все стороны слюной с дымом, дергался. Из-под распахнутого черного пальто виднелся зеленый френч, опоясанный желтым широким ремнем. На животе у предателя висел в кобуре тяжелый пистолет. Лысак лапал кривыми длинными пальцами крышку кобуры, стараясь открыть, то и дело оборачиваясь на офицера.
Тот все двигал беспрерывно тонкими губами. Видимо, теперь уже орал на своего подручного.
— Я ничего не слышу, — сказал Дягилев.
Лысак на мгновение остолбенел, затем выхватил-таки пистолет и больно ткнул стволом ему в зубы. И в следующую секунду Дягилев со всей силы и злости, что накопились и еще оставались в нем, саданул человечка по хищно ощеренной челюсти, подхватил обеими руками широкую дубовую лавку, снес на пути стоявших столбом гитлеровцев, высадил двойную раму на окне и, стремительной птицей перелетев подоконник, вырвался на волю, подмял ошеломленного часового, уже с автоматом откатился за остов печи и оттуда полоснул длинной очередью по прыгавшим из окна фашистам.
Вот вам пароль, гады!
Сразу трех срезал.
Ящерицей метнулся к следующей печной трубе. Убил еще двух гитлеровцев с собакой, кубарем слетел в глубокий овраг, задыхаясь, ужом выполз по наклонному насту в лес…
Старая Катерина повесила ружье деда Евдокимова на стену. Многое это оружие могло бы рассказать. Очень многое… Конечно, время теперь другое и можно счастливо жить, а вот война настигла Колю Ивашова. Пришла к Ивашовым беда.
Рано было еще торопиться на автобус, чтобы ехать в больницу, да она уже собралась.
Катерина достала маленькие молнии. Посмотрела с сомнением. Разве они помогут остановить кровь? Достаточно с них, что берегут тайну. Слово остановит кровь, одно оно обладает такой магией. Слово и защитит, и убьет, если неловко с ним обернуться.
На прошлой неделе, уже на вечерней зоре, старая увидела в окне своего мужа Федора. Не вернувшийся с фронта солдат, красивый и молодой — это ее-то Федор! — силился что-то сказать.
Катерина так и обмерла, и ноги подкосились. Предупреждал о чем-то муж, и она не слышала, хоть затаила дыхание и обратилась вся в слух.
Предупреждал Федор. Подавал знак.
Катерина вспомнила и покачала головой, раскладывая на столе пасьянс, слушала шелест карт. Глядь в окно — там опять Федор. Приложил палец к губам и манит ее рукой. Присмотрелась — никого нет, ветка с яблони лезет в окно. Сбивала с толку память слабые глаза. Но Катерина вышла из дома, огляделась вокруг.
Никого. И детей на деревне еще не видать в такую рань.
Защемило беспокойно сердце.
Присела на лавочку старая и задумалась. Здраво следовало рассуждать. Давал Федор-то знак. Ведь ясно видела, как живого! Матери тоже не однажды снился убитый на германской в четырнадцатом году муж. Катерина силилась сейчас вспомнить, как отозвалось то видение на их жизни.
Отец неспроста являлся, только слабая девичья память не удержала — зачем все же он приходил. Но приходил!
Катерина подняла глаза. И Федор — вот он, стоит у калитки и зовет за собой. Жаль-то какая! Заплакала старая, поднялась и вышла на бетонку.
Никого.
Гудят электрические провода. Потрескивает мелодично металл. Подметает нехотя улицу ветер. Солнышко разливает окрест оранжевый свет, не греет: отвесные лучи наберут силу чуть позже.
Она вздохнула, справилась с сердцебиением.
Что ни говори, жизнь соткана из памяти. Лишний раз ей об этом напомнил Федор. Слабые глаза тут не помеха. В крайнем случае можно выписать очки и хорошо вглядываться в даль и многое в ней различать, а вот память сама по себе и не по ее воле вызвала Федора.
Много лет уже память управляет ее зрением. Нельзя представить, как она устала от нее, да всякий раз Аграфена с детьми наставляет: живи!
Катерина приложила ладонь к глазам.
Пылит вроде по краю деревни мотоциклетка. Остановилась, превратившись в смутное пятно. Показалось?