И нежный взгляд…
Пауза.
К а т я (тихо). Выпить забыли.
Д а р ь я. Э, э! Пузырьки уходят! Ну, за все сказанное и подуманное!
Пьют шампанское. Дарья отходит к своему столику, вынимает четыре стопки и свечу. Наливает в стопки понемногу водки, закрывает их кусочками хлеба. Зажигает свечу. То же самое делает Катя, взяв бутылку с водкой из рук Дарьи. Катя передает бутылку Манежникову. Тот тоже наливает водку и ставит свечу. Игорь, проходя в свою комнату из кухни, гасит свет. Манежников подходит с бутылкой к Никодимовой, но она стоит, глядя в пространство, обняв детей. Елизавета отходит к двери, опирается на косяк, потрясенная. Возвращается Игорь с двумя стаканами и канделябром на две свечи, наливает водку, зажигает свечи…
Раздаются настойчивые четыре звонка. Дети испуганно прижимаются к Никодимовой. Елизавета медленно идет и отпирает. Входит И н с п е к т о р, видит происходящее, снимает шапку и останавливается. Елизавета преграждает ему дорогу.
Занавес.
ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
Та же кухня, но все здесь по-новому. Две газовые плиты. Легкие столики. Навесные шкафчики. От прежнего — радиола Манежникова, в проем кухонной двери видна часть коридора с телефоном.
Сегодня — 27 января 1956 года.
Д а р ь я распахнула окно во двор и кричит туда, в колодец старого питерского двора. К а т я пытается ей помешать.
На Дарье — больничный халат, толстые чулки, валенки. На плечах чья-то непомерно короткая шубейка. Катя строго, но со вкусом одетая тридцатилетняя женщина-интеллигентка.
Д а р ь я. Родил родненький мой!.. Слышь-ка, Бина Марковна! От Гришки моего наследник остался — Шуриком зовут! В деда!
К а т я. Тетя Даша!
Д а р ь я. Письмо получила!.. Одиннадцать лет этот Шурик по земле бегает! Да погоди ты!.. (Прорывается к окну снова.) Слышь, подружка?! Успел-таки чертяка!.. Не мог такой парень помереть пустым.
К а т я (захлопывает окно и запирает на шпингалеты). Все! Хватит. Позор какой: халатик этот с пятнами от хлорки, шуба с чужого плеча, валенки черт знает какого цвета! Кто теперь так ходит? Вас милиция задержит — вот увидите!
Д а р ь я (обнимает Катю). Тобой одной и спасаюсь! Не умею я по больницам, Катюша! А сюда на часок сбегу — точно оживаю… И письмо это из ящика вытащила!.. Ай, письмо!.. А она-то, дуреха, все не писала — стеснялась. Ай, дуреха-то! Ты только послушай. (Читает.) «Гриша говорил: строгая вы женщина, и нас не примете, если не по закону. И мы бы с ним после Победы расписались, а он возьми и погибни. Как сама выжила, не знаю, как ребеночек во мне сохранился, и то одному богу известно». Душевная, видать, девка, да немудрящая… Сей же час телеграмму, чтоб в самолет — и ко мне! Нечего там одной огинаться… Я тут в забор из больницы бегаю, а у меня внук на воле растет! Что же это такое?.. Ай да Гриша! Это же весь род людской насквозь прохудится, если такие ребята после себя подарка не оставят… Катя, ты не серчай — ты лучше такси мне поймай. Еще и на телеграф заскочить надо!
К а т я. На телеграф — не выйдет. Давайте мне адрес — я сама отправлю.
Д а р ь я. Только тут же и отправь! Тихо-тихо!.. Слышь, ключ в замке ворочают? Я спрячусь. Катюша, ты меня не выдавай! (Поспешно уходит.)
Входит Н и к о д и м о в а. Она постарела и устала. Разбитой походкой идет на кухню, ставит на стол сумку с продуктами.
К а т я. Антонина Васильевна!
Н и к о д и м о в а. Здравствуйте, Катюша. Вы — одна?
К а т я. Мы с вами виделись утром. Я одна. Что-нибудь случилось?
Н и к о д и м о в а. Почему вы так думаете?
К а т я. На вас лица нет.
Н и к о д и м о в а (опускается на табурет). Пять операций…
К а т я. И что? Неудача?!
Н и к о д и м о в а. Почему?.. Надеемся.
К а т я. Если надо по дому помочь, не стесняйтесь. У меня свободный день.
Н и к о д и м о в а. Спасибо, я все сделаю сама. Марианна не звонила? Как у нее решилось с поездкой на фестиваль?
К а т я. А разве еще не решилось? Она же победила на конкурсе.
Н и к о д и м о в а. Да, но… У меня какое-то странное предчувствие.
К а т я. Ну, что вы! Энергичный человек, превосходный хирург. Вас ценят.
Н и к о д и м о в а. Ценят — да. Хоть я до сих пор ординатор. И к студентам меня на всякий случай не пускают.
К а т я. Неужели? Но ведь все давно кончилось.
Н и к о д и м о в а. Нет!.. Вы этого не поймете…
К а т я. Почему вы так уверены?
Д а р ь я пытается прокрасться по коридору. За спиной Никодимовой делает знак Кате, кладет на ближний от двери столик бумажку с текстом телеграммы.
Н и к о д и м о в а. Вы не знаете, что такое убивать людей диагнозом. Многих удавалось спасти, но кто бы поверил, что в лагере смерти вообще не болеют чахоткой?
Дарья останавливается и слушает.
Сейчас встретила женщину. Я даже не помню ее там, в Равенсбрюке. Но она меня узнала. «Неужели, говорит, вы еще живы? И вас не задушили тени тех, кто по вашей милости был загазован…» Открытую форму туберкулеза там не лечили…
К а т я. Разве нельзя было скрыть?
Н и к о д и м о в а. На это есть рентген. Нас перепроверяли эсэсовские врачи. Скроешь — сам отправишься в газовую камеру.
К а т я. И все-таки я не понимаю…
Н и к о д и м о в а. Я знала! Вы не можете меня понять! Этого никто не поймет. Даже мои дети.
Д а р ь я. Ты, Антонина Васильевна, себя-то не отпевай. Ты погоди канючить-то. Тут еще разобраться надо…
Н и к о д и м о в а. Вы? Здесь? Кто вам позволил?
Д а р ь я. Нашего одного, из цеха, на Невском бригадмильцы прихватили — за узкие брюки. На завод написали: «Сорняк! Мусор! Стиляга! Черт те кто!» А он, мальчонка этот, в четырнадцать лет, в блокаду, моим сменщиком стоял, медаль имеет! Хроменький он у нас…
Н и к о д и м о в а. Больная Кладницкая, я требую…
Д а р ь я. Ты слушай! Хроменький паренек-то — хочется ему быть покрасивше, вот и все дела. Так мы всем цехом пошли — вломили им такого «стилягу» — до сих пор чешутся!
К а т я. Дарья Власьевна…
Д а р ь я. Помолчите обе! Я говорю: люди — не шмотки, с ними полегче, а то пробросаемся!..
Н и к о д и м о в а. Ну, вот что…
Д а р ь я. Тихо-тихо! Я сей же час — в такси и на койку. Ты не волнуйся: у меня все обставлено в лучшем виде!
Н и к о д и м о в а (встает). Разве вы не знаете, что ваше заболевание — результат неоднократного воспаления легких? Как же вы можете! Как смеете?!
Д а р ь я. Ухожу, ухожу! Нету меня здесь! Тю-тю!.. Только ты себя не казни понапрасну: на войне чего не было, сама подумай…
Н и к о д и м о в а. Я сейчас же позвоню в больницу, чтобы за вами выслали машину. (Решительно идет к телефону, набирает номер.)
Д а р ь я. Так нет же меня! Тю-тю!.. (Кате.) А ты — тоже мне: «Не понимаю»! Э-эх!.. (Поспешно выбегает из квартиры.)
К а т я. Куда?.. (Бежит за ней и кричит.) Дарья Власьевна! Тетя Даша! Вернитесь! Это же ребячество какое-то!.. (Возвращается и говорит Никодимовой.) Все. Ушла.
Н и к о д и м о в а (вешает трубку). Катя, я вас прошу: никогда не потакайте ей. Положение Дарьи Власьевны крайне серьезное… Более, чем серьезное… (Уходит, пошатываясь.)
Звонит телефон.
К а т я (в трубку). Я уже ответила: оставьте нас в покое с вашим Берлином!.. Какая Роза Тельман? Совесть у вас есть — бросаться таким высоким именем? (Резко вешает трубку.)
Входит Е л и з а в е т а, сверкающая новой шубой и благополучием.
Е л и з а в е т а. Катюша, человечек родной! Что мимо бежишь? Или не узнала?
К а т я. Лиза? Извини. Тут только что был странный звонок. Берлин, Роза Тельман… Безобразничает кто-то.
