Александр Кравцов – Бизнес как экспедиция. Предпринимательский роман (страница 4)
«Умные родители позволяют детям обжигаться».
Однажды я ушел с товарищами ловить рыбу, обещал вернуться вечером. По дороге было опасное место: там сплавляли лес, и надо было идти по бревнам. Некоторые гнилые могли провалиться – много людей в том месте утонуло, родители знали об этом и волновались за меня. А мне было лет одиннадцать, и мы решили остаться на рыбалке до утра.
Пришел домой в шесть. Родители не спали. Мне никто слова не сказал, никто не наказал, но для меня это было самое страшное. Если бы отругали, было бы легче…
Я уже много лет доверяю людям. Понятно, что иногда доверие оказывается обманутым. Детский охотничий опыт и последующая армейская и походная юность привели меня к следующему выводу: тот, кто предал тебя однажды, предаст и в будущем. Поэтому я, улыбаясь, говорю подчиненным, что выстрелить мне в спину можно, но только один раз.
Два отца и два сына. Дух и материя
Виталий Прокопьевич Мамеев работал учителем физкультуры. В том же училище искусств, где мой отец преподавал музыку. Они были товарищами и концептуальными оппонентами. Мамеев считал главным материальный базис. Дома, лодки, машины и в пределе деньги. Зимними вечерами он плел в спортзале рыболовные сети. Летом брал участки на реке, рыбачил, сдавал тонны рыбы на рыбоконсервный комбинат. Мой отец считал, что главное – это воспитание и образование. И свобода выбора ребенка заниматься тем, чем он увлекается. В семье Мамеевых детей было пятеро. С одним из них, Олегом, мы вместе ходили в детский сад, потом в параллельные классы. Но главное, что нас связало, – это страсть к охоте, которая пуще неволи.
Ровесники росли хоть и северными, но городскими мальчиками. А мы чистили ружья, заряжали патроны и при первой возможности улепетывали в лесотундру. На нас, конечно, сказывалась разница во взглядах отцов. Я много читал, играл в шахматы и частенько валял дурака. Олег летом помогал отцу на реке, а зимой – по их большому хозяйству.
Сейчас у него в Салехарде рыбопромысловая империя. А я по-прежнему в «Экспедиции» ставлю социальные эксперименты. Наших отцов уже нет в этом физическом мире. Но дискуссия между ними продолжается в наших делах. И, возможно, ее будут дальше вести дети и внуки. Хотя, если честно, идеальное и материальное – два крыла одной жизнеспособной птицы.
Мальчикам свойственно меряться пиписками. Маленьким – маленькими, большим – большими. Мы с Олегом иногда встречаемся. И в жизни, и на страницах этой книги. А пока будем двигаться дальше.
Русские народные сказки – сплошь экспедиции
Важным занятием в школе было чтение. Однажды в интервью журналу «Русский репортер» меня спросили, какие книги я читал в детстве. Мне очень нравился «Герой нашего времени» Лермонтова, «Поединок» Куприна. До сих пор помню:
«Если я попаду под поезд и мои внутренности смешаются с песком и намотаются на колеса, и в этот последний момент меня спросят злорадно:
“Что, и теперь жизнь прекрасна?” – я скажу с благодарным упоением: “Боже, как она прекрасна!”».
Если совсем про детство, то мне запомнилась книга «На волне знаменитых капитанов» – там были Гек Финн, Гулливер, Мюнхгаузен, Робинзон Крузо.
– Ну это герои в духе «Экспедиции», – сказала журналистка.
– Все детские герои в духе «Экспедиции», – ответил я. – Любая история, захватывающая дух, – это экспедиция. Русские народные сказки – сплошь экспедиции.
В Канаде живет человек-сокровище Ирина Мухина. На ее лекции я услышал забавную фразу: «Запад управляется законом, Восток – традицией. Россия управляется пословицами и поговорками». Я думаю, что наряду с этим наша родина управляется анекдотами.
В книге их будет много и с подтекстом. Первый вот такой.
–
–
–
Что ты спрятал, то пропало, что отдал – всегда с тобой
На Крайнем Севере в советское время была своя субкультура. Люди щедро делились добычей с друзьями, соседями, врачами, педагогами и просто знакомыми. Это считалось общепринятой нормой и было естественно. Думаю, себе оставляли примерно треть. Пара-тройка уток или рыбин, коробка конфет из ящика, что удалось купить, даже елки новогодние из леса – все включалось в естественный оборот без финансовых эквивалентов.
Я сначала думал, что это специфика жизни вдали от Большой земли. Уже в зрелом возрасте услышал историю. У товарища на Сейшелах есть туристическая рыболовная компания. Однажды он с сотрудниками-креолами поехал в супермаркет, а кошелек забыл в лодке. Спохватился, а они ему говорят: «Ничего страшного». И выносят из магазина пакеты с едой, пиво упаковками, блок сигарет.
Он спрашивает:
– У вас же нет денег?
– Конечно, нет, – отвечают креолы. – Помнишь, мы с туристами поймали большого голубого марлина на триста килограммов? Вы взяли немного на еду, а остальное мы раздали владельцу магазина, парикмахеру и всем остальным. Это на Сейшелах норма!
То есть в здоровой человеческой экосистеме делиться правильно, в идеале даже с превышением ожиданий. Это и радость, и инвестиция в будущее, и способ избавить себя от ненужных излишков. К обмену человеческим теплом и материальной энергией мы еще вернемся. А пока история, похожая на двояковыпуклую линзу. Про охотинспекцию и косторезное искусство.
Дело было поздней осенью. Мы с товарищем-подростком преследовали на моторной лодке ныряющую утку-подранка. Охотиться без разрешения на оружие (у подростков их не может быть) – это как ездить на машине без прав. А стрельба с подъезда запрещена и для взрослых. Неожиданно из-за поворота вылетели две скоростные лодки с охотинспекцией. Взяли нас в клещи, принудили остановиться и конфисковали у меня ружье. Это было все равно как потерять лицо для самурая.
Отец работал в училище искусств. Взял красивую работу – глухарь из бивня мамонта на роге лося. Пошел в инспекцию, отдал ее и принес ружье домой. Я бы не назвал это бартером. Скорее, обмен возможностями и способность договариваться. И, конечно, для меня это был урок взаимодействия с большими официальными системами. С тех пор мое оружие ни разу не конфисковывали.
Говорить на разных языках
Примерно тогда же я, сам того не подозревая, обнаружил в себе еще нечто важное: помимо умения охотиться и играть в шахматы – умение быть адекватным любой среде, быть в ней своим.
Попадая в круг охотников, я старался соответствовать тем, кто был в нем, оказываясь в кругу шахматистов в галстуках, я тоже был в галстуке. Попадая на улицу, общался с дворовыми мальчишками на их языке.
Я считаю, что это один из самых важных навыков. Находить общий язык и договариваться с пьяными оленеводами, трезвыми банкирами и, конечно, мужчин с женщинами. Если выбирать, чему учить детей, то этому в первую очередь. И, конечно, развивать договороспособность.
Крик поморника
Это было в 1984 году. Шли выпускные экзамены в школе, и я сдавал их в перерывах между охотой: если я получал на экзамене пятерку, мы с отцом уезжали в тундру и возвращались утром перед следующим экзаменом. Такая у нас была договоренность. И вот за два дня до последнего экзамена мы, будучи на охоте, вышли из лодки и построили скрадок на снеговине. Прошло несколько часов, отец пошел спать, а я стал свидетелем очень странного поведения птицы: чайка-поморник зависла прямо над моей головой и стала истошно кричать. Она висела долго, а потом села неподалеку на снег да так и осталась около скрадка до утра…
Когда мы вернулись в город, я рассказал об этом отцу, а он – ханту Гене Кольчину, с которым вместе работал в Клубе юных моряков. Тот посетовал, что мы ее не застрелили, поскольку такое поведение птицы – верная примета смерти.
Но я тогда не задумывался над приметами.
Мы вновь поехали на охоту, и когда должны были возвращаться в город, начался ураган. Мы пытались его переждать, но отец забеспокоился, что я не успею на экзамен, и решил переправиться через Обь, несмотря на непогоду. На расстоянии первых двухсот метров от берега, когда мы поняли, что рискуем, у нас еще была возможность вернуться, но тут, как назло, с носа лодки смыло якорь на веревке. И когда я с якорем оказался в лодке, встречать волну уже можно было только носом к ветру. В итоге нам ничего не оставалось, как переваливать через Обь. Где-то минут через двадцать мы поняли, что нам не выбраться из этой пучины, потому что волны были не просто большие, а гигантские. И наш опыт нахождения на воде не имел в той ситуации никакого значения. В том месте, где мы перебирались, ширина Нарангасской Оби в паводок была около четырех километров, и переваливать ее нужно было очень аккуратно, под маленьким углом к волне, которая идет на вас, иначе лодку просто перевернет. Не доходя до середины реки, я вдруг начал молиться, чего до этого никогда не делал. На мне и креста тогда не было, я крестился намного позже. И когда до берега оставалось метров триста-четыреста, я попытался вырвать у отца руль, чтобы направить лодку перпендикулярно берегу: если мы перевернемся, будет шанс доплыть. Но отец не среагировал, напротив, сжал руль еще сильнее… Когда мы, чудом спасшиеся, все-таки причалили к берегу, я выпрыгнул из лодки, упал на снег и стал кататься и визжать как щенок.