Александр Кравченко – Дневники артиллериста (страница 4)
Живущие здесь, как и весь этот край – узкая полоска Украины, о которой мало кто знает – держались своих традиций и хозяйства. Весь их запас продуктов – от природы: домашние курицы, дающие яйца и мясо, корова с молоком, да и всё, что растёт на огородах, – это их богатство. А зимой – засоленные помидоры, огурцы, капуста, квашеная и солёная, всё хранится как на долгие часы, так и на случай непредвиденных ситуаций. В нашем положении риск был очевиден: они могут попытаться нас обмануть, отравить, или, что ещё хуже, взять нас в плен и сдать врагу. Или попытаться зарезать по-тихому, чтобы избавиться. Но, несмотря на все эти опасности, мы решили пойти на риск, ведь голод и холод были сильнее, чем страх.
Через сорок минут, когда Диего вернулся, его лицо светилось важной новостью. Он сказал: «Ждём, мужик сказал жене – скоро всё будет. Готовит омлет, сало, солёные огурцы и свежий лук.» Глаза Диего светились надеждой, а руки – усталостью. Когда мужчина приехал с едой, мы поблагодарили его за усилия, а после он оставил нас наедине с нашим скудным, но теперь – очень ценным – богатством.
А мы начали есть. И в тот момент, пока поглощали горячий омлет и немного соленого сала, в моей голове произошли два осознания, настолько сильных, что они словно прорезали сознание насквозь.
Первое – я впервые за всю жизнь оказался в другой стране, за границей России – хотя и не на отдыхе, и не в комфортных условиях, – я всё равно сейчас нахожусь в Украине. И кушаю настоящее украинское сало, которое засолено именно на Украине, украинским человеком. Это ощущение было каким-то нереальным, словно я попал в невероятную историю, в которой границы стираются, и национальности переплелись в единое целое. Вроде бы – я в чужой земле, но ощущаю тепло и родство, которые проникают в самое сердце. На непроходимой границе между войной и миром, голодом и насыщением, я чувствовал – внутри меня есть какая-то искра искренней любви к этой земле, культуре, к людям.
А второе – взглядом окружающих жителей. Это были обычные люди, какие и везде – с простыми, добрыми глазами, живущие своей тихой, трудной жизнью, у которых никогда не было причин бояться российских солдат. Однако сейчас – мы в форме, с оружием, которое внушает страх – они видели нас так, будто мы – кто-то очень страшный и ужасный. И знаете, что удивительно? В их поведении был сильный, неожиданный контраст: несмотря на опасность и возможную угрозу, эти люди – даже не ветераны войны, а простые крестьяне – пришли помочь. Вышли за теплом, за жизнью, за тем, чтобы помочь замерзающим и голодным незнакомцам. Их поступок был невероятным проявлением человечности – даже в такой ситуации.
Время шло. И как предполагается, ничего плохого с нами не произошло. Мы пережили этот сложный, опасный момент, и теперь, глядя назад, я понимаю – даже в самой морозной, безнадежной ночи есть место теплу и надежде. Связь с этим уникальным ощущением, что мы – часть великого мира, где доброта может проявиться даже в самой тёмной туче, – я буду беречь как ценнейшее сокровище. И на будущее знаю точно: даже среди разрушений и беспокойства, есть крохотные мгновения, которые меняют всё. Этот вечер, эти запахи, эти чувства – я их буду помнить долгие годы. Потому что именно так рождается вера, что мы – всё-таки не одни. Самое важное – было и есть внутри нас. Надежда, тепло, и понимание, что даже в самой строжайшей зимой есть место весне и миру.
Начало темной ночи медленно укутывало окрестности, и с каждым часом температура всё сильнее падала, превращая даже самую простую задачу – хранить бдительность – в настоящую борьбу за выживание. Мы понимали, что дежурить, разделяясь, по одному – это не только опасно, но и безумно рискованно. Одного засыпавшего, к примеру, легко можно было застать врасплох – кто знает, что там может мутить в темноте. А если оба застыли в сне и случится непредвиденное – то вовремя среагировать уже не получится. Поэтому, решив пойти на риск (и он действительно был очень большим), мы придумали неожиданный план: залезть в само орудие.
Ну, а что ещё оставалось делать? В холодном, почти тронутом ветром пространстве укрепленной машины не было ничего, кроме металлических стен и ледяной пустоты. Там было очень холодно – крохотная цитадель из стали, которая превращалась чуть ли не в холодильник. Но именно это «хладо» спасало нас от порывов ветра, рвущегося снаружи и превращающего ночь в нескончаемый морозный ад. Единственный плюс: внутри было, хоть и холодно, но хотя бы без того невыносимого ветра, который бы сразу заморозил всё живое. Мы понимали – каждая минута внутри – это шанс сохранить здоровье, иначе в скором времени рисковали заработать обморожение конечностей. И думать приходилось не только о холоде, но и о том, чтобы не стать жертвой собственного организма. Замерзшие до черноты руки или ноги, отмороженные до костей – перспектива не для слабонервных. Надеюсь, вы и так понимаете, что тут не до романтики, а буквально до выживания.
Внутри – словно в холодильнике: пахло дизельным топливом, холод проникал в каждую щель, до костей, а стены и пол отдавали онемением. Но, несмотря на всё это, было легче, чем на улице, где ветер буквально рвал одежду и кожу. Вот и решили мы, что лучше держать оборону именно здесь – хоть и холодно, хоть и сыро, но спокойно. Там, в металлическом коконе, у нас был шанс меньше замерзнуть, пусть и с риском заболеть.
На полу, у основания ствола орудия, я расположился на брезентовой подстилке, которую выкопали из запасов. Рядом – мой напарник, Диего, занял свое место у рычагов механика-водителя. Внутри, среди ажурных теней, мы устроились по очереди: кто-то – организованным порядком, кто-то – по привычке или инстинкту. Чертовски важным было сохранить этот порядок – так, чтобы один спит, пока другой бодрствует, и наоборот. Никогда не знаешь, что произойдет в ту минуту, когда оба вдруг налегке отключатся, а опасность уже рядом. Поэтому мы придумали свою тактику: закрываешь глаза, хочешь спать – разбуди другого, чтобы сменить его. И снова – тихий отдых, о том, как у тебя болит спина, как подморожены концы пальцев, и как во сне появляется странное ощущение: вдруг это всё закончится? А пока – очереди страха и утомления.
Над этим всем нависали голые ветки, словно щит, заслоняющий нас от любопытных глаз. Внутри, в этом «железном холодильнике», было ощущение, что мы спрятаны от всего мира. Но ведь и опасность никуда не исчезала: могли прийти местные, ни разу не знавшие войн и опасности люди, и сожгут нас заживо, по дурости или по недоразумению. Всё – как в какой-то страшной игре на выживание, где риск попасть в лапы врага висел в воздухе, словно тень. Но наши планы были иными – мы просто делали всё, по справедливости, по-человечески, даже несмотря на всю опасность.
Пока мы посменно дежурили, мир не прекращал своих суровых испытаний. Мы залезли внутрь всей этой мертвой, холодной, стальной машины, как в последний прибежище. Готовились к циклу сном: один – спит, другой – бодрствует. В этом восхитительно-ужасном месте – узком, безмолвном, обнятом холодом – мы могли чуть-чуть передохнуть, накопить силы, чтобы продолжать бороться. Время от времени я ловил на себе взгляды Диего, и в них читались не только усталость и тревога, но и стойкое понимание, что только сейчас – в этот момент – у нас есть шанс сохранить себя. В этой железной обители, в морозном аду, я вдруг осознал: вот он, настоящий командирский вызов – сохранить человеческое тепло в сердце, когда всё вокруг превращается в лед.
И в этом холоде, в этом снежном кошмаре, я понял – мы не одни. В мире есть чуть больше, чем железо и лед, – есть люди, их тепло, которые даже в самые суровые ночи готовы помочь, даже для чужих. И пускай мы – враги или просто незваные гости – оказались в этом месте случайно или по воле судьбы, то именно благодаря этому невозможному контакту: нашему договору, виду глаза и какой-то невидимой, чуть заметной ниточке человечности, – мы все ещё остаёмся частью общего мира.
Так и дрейфовали мы в этой металлической коробке, разделённые только иллюзорными границами, пытаясь удержать внутри себя остатки разума и тепла. Эта ночь – как длинный, безмолвный бой, с холодом и страхами. Но даже в самых темных и морозных испытаниях что-то внутри подсказывает: спасение всё же есть – и оно в нас самих, в нашем умении держать оборону, в нашем желании быть живыми. А ведь именно это и есть самое главное – возможность проснуться утром и понять, что все эти заслоны из холода и страха – лишь временные препятствия. Внутри, в сердце, ещё горит надежда. И эта надежда – самый тёплый огонёк в этой ледяной бездне.
Несколько часов спустя, словно из ниоткуда, мы услышали долгожданный гул движущейся техники – рокот тяжелых машин, звонкий и сжатый, будто вся земля вибрировала под грохот их моторов. Вскоре за густой тьмой ночи вырвался яркий, резкий блеск фар, который пробил мрак и застыл в воздухе, словно маяк спасения для нас, заблудших в этом холодном аду. Я прислушался к голосам через люк, и его звучание показалось мне невероятно знакомым – чистый русский, без всякого акцента, словно весть со своей собственной земли. В этот момент осенило: наши люди, наши товарищи прибыли. Сердце забилось сильнее, словно кто-то подталкивал меня к одной простой мысли – наконец-то мы не одни.