Александр Красильников – Красная Шапочка (страница 4)
— Гляди, гляди, горит что-то!.. Дом горит, наверное!
Нина посмотрела, куда указывала сестренка, и увидела, как клубы дыма поднимаются в небо, черные, страшные, а среди черного дыма проблескивают кровавые языки пламени.
Девочки вцепились взглядами в пожарище и смотрели завороженно.
— Почему никто не тушит? — тихо и удивленно спросила Галя. — Ведь пожар же.
— Это не пожар вовсе, бомбами разбомбило, — объяснила Нина, — поэтому и не тушат. Видишь, вон церковь разбитая… А поселок называется Ерзовка.
Нина сразу поняла, что это тот самый поселок, зелененький, уютный среди степи, возле которого они в майский день вышли из автобуса. Ей вдруг стало так жалко милую Ерзовку… Зачем проклятые фашисты разбомбили Ерзовку? Зачем?
Галя тоже страдальчески смотрела на пожар, сведя брови к переносице. Ей было непонятно, почему все-таки люди не гасят, ведь, если пожар, его надо гасить. Красная Шапочка мало видела за свою крохотную жизнь.
Они все ехали и ехали по степи. Под ковром лежала мамина перина, и потому сидеть было мягко, хотя кое-где, особенно когда машина подпрыгивала на выбоинах, выступали запасные части, наверное, для тракторов или комбайнов. Нина и Галя знали, что их отец заготавливает хлеб для фронта и что сейчас как раз идет уборка урожая. Эти запчасти имеют прямое отношение к уборке и, значит, к их отцу тоже. Получалось даже вроде так, что они — Нина и Галя — везли отцу своему, Ивану Филипповичу, запасные части для машин… А запасные части везли их, потому что, если бы не случилась эта машина в Сталинграде, никто никуда не поехал бы. А теперь вот они едут в неведомое, куда постоянно уезжал их отец и где он постоянно, как говорит мама, пропадал.
Последний раз отец уехал еще в мае, взял охотничье ружье — он же охотник заядлый — и уехал. Три месяца с лишним не видели они друг друга… А теперь и от мамы увозит их грузовик, с каждой минутой, с каждым часом все дальше и дальше. Нина видела, как мама бежала за ними по улице, она даже постучала ладонью по кабине, чтобы остановить машину, может, мама что забыла сказать, а может, раздумала и решила ехать с ними, с дочками своими. Но тетя Шура, которая шофер, наверно, не услышала. Еще раз, и чтобы сильнее, стучать Нина побоялась. Догадывалась, что мама бежит, может, и не потому, что надо, а просто трудно ей расстаться. Нина и сама готова была выскочить из грузовика, да нельзя — расшибешься, и Галку одну не оставишь, сестричку маленькую, которой она теперь не только сестра, но и мать.
Сколько уже часов едут они, а Нине кажется, что и теперь мама где-то там все бежит за ними, бежит и никак не может догнать. Мамочка… Родненькая… Куда же мы едем от тебя?.. Как ты в горящем городе без нас будешь? Как мы без тебя теперь? Нина отворачивалась от сестренки, смотрела, высунувшись поверх борта, вперед, и встречный ветер от быстрой езды выбивал из глаз ее слезы. Она вытирала их пальцами, а ветер снова заставлял плакать.
Подъехали к берегу Волги. Грузовик остановился. Тетя Шура вышла из кабины, захлопнула дверцу и, даже не глянув на своих пассажиров, словно забыла об их существовании, стала спускаться с крутого берега, в замасленных штанах, заправленных в сапоги, в мужском пиджаке с засученными рукавами. Женщина, которую тетя Шура посадила в машину еще в городе, сидела в кабине, не стала выходить.
— Не хочешь побегать немножко? — спросила Галку Нина.
— Не-а, — покачала Галка головой.
Но Нина, подумав, стала выбираться из машины. Перекинула ногу через борт и на руках кое-как опустилась в пыль дороги. В это время и выглянула из кабины пожилая женщина. Она открыла дверцу. Длинная юбка мешала ей, и она поддернула подол, спрыгивая с подножки.
— Ну, девка, — обратилась она к Галке, — сбегаешь за бугорок?
Галка не поняла, зачем ей бежать за бугорок, но протянула руки и тоже оказалась на земле.
К Волге вел крутой спуск, берег был высокий. Нина с Галкой подошли к самому обрыву и посмотрели вниз. Там они увидели паром у небольшой пристани, с него сходили грузовики — один, второй, третий… Галка считала вслух. Грузовики были нагружены с верхом и покрыты зеленой парусиной, поэтому что в кузовах у них не видно, но это были военные машины — возле них суетились люди в военной форме. Тяжело ревя на подъеме, грузовики медленно выползали из-под берега мимо их старенькой машины и сразу, как выходили на ровное место, переставали реветь, словно, пока поднимались на кручу и им было трудно, они помогали себе ревом.
В кабинах тоже сидели военные, и за рулем, и рядом с водителем. Шоферы яростно крутили баранки, когда выходили из-под берега, потому что приходилось делать очень крутой поворот. И Галке понятно было, как нелегко управлять машиной. Но вот и последние съехали с парома. Нина потащила ее к своей машине, потому что увидела, как на самой последней, вскочив на подножку, возвращается тетя Шура. Одной рукой она держалась за дверцу, в другой у нее дымила козья ножка, так смешно, по мнению Галки, называли люди папиросы, которые скручивали из газеты. Но почему их называют козьей ножкой, Галя не понимала, так как коз до сих пор не видела, а значит, не видела и какие у них ножки.
— Держитесь покрепче! — велела тетя Шура.
Машина затряслась и тихо спустилась к причалу.
— Быстрее, быстрее! — торопил, махая рукой, паромщик, когда грузовик осторожно стал въезжать на паром. — Там ждут еще машины.
Паромщик стоял рядом с военным, по-видимому командиром, потому что тот был не в пилотке, а в фуражке. Он тоже торопил:
— Быстро, быстро…
Натянулся трос, и баржа медленно стала отходить от причала, будто ее оттягивали от магнита.
— Давай шуруй? — крикнул военный и помахал кому-то. — А то снова стервы эти налетят.
Пожилой командир, конечно, имел в виду фашистские самолеты. Галка сделала круглые глаза и спросила у Нины:
— А если нас разбомбают?.. — Это она от волнения сказала «разбомбают».
— Сиди и помалкивай, «разбомбают», — рассердилась Нина. — Ты чего пальто сняла? Все тебе жарко, да? А простудишься?.. Ну-ка накинь сейчас же!
Галке давно уже кажется, что ее сестричка слишком уж старается со своими заботами, но пальто все-таки накинула на плечи — куда денешься, приходится слушаться…
Трамвайчик, что тянул их баржу, был точно такой, какие перевозили людей на пляж, за Волгу. Видно, тянуть на буксире паромы не было для него подходящей работой. Он тарахтел часто-часто, а паром с машиной больше, казалось, сносило течением, чем к другому берегу Волги. Скорее бы, а то, и правда, вдруг налетят и начнут стрелять — никуда не убежишь, не спрячешься, как на ладони на ровной-то воде. Или дырку в пароме сделают, и пойдет он ко дну. Нет, лучше об этом не думать, лучше смотреть вон на тот берег, куда они плывут, или на Волгу. Хорошая у них река и знаменитая, это здорово повезло девчонкам, что они родились на Волге. Теперь вот стоит им переправиться через нее, и она загородит их от фашистов, пусть попробуют только через Волгу переплыть!
Волга ничем не напоминала о войне, над ней сияло солнышко, и плесы ее сверкали миллионами золотых живых зайчиков. Особенно много их было возле отбежавшей от берега большой золотистой косы. Плоская песчаная коса манила к себе, предлагая поваляться, подгрудив под себя горячий, скрипучий, ласковый песок. Но если поднять глаза выше, то за высоким берегом справа увидишь, как клубятся черные дымы огромного пожара войны. И это было непонятно — такая близость одного к другому: страшные дымы и мирные ласковые песчаные пляжи под солнцем августа, непонятно ни старику-паромщику, ни военному, который молча смотрел куда-то в сторону Сталинграда, ни маленьким девочкам в кузове старого, потрепанного грузовика, ни женщинам в кабине.
Когда переправлялись через Волгу, солнце стало клониться к западу. Может, потому что ей надо было сегодня же вернуться в свою МТС, тетя Шура прибавила скорости, и машина запрыгала по колдобинам дороги, загремела бортами еще громче и отчаянней. То и дело мимо проносились встречные грузовики, чаще целыми колоннами, и почти все они были накрыты брезентом защитного цвета. Иногда в кузовах сидели солдаты в гимнастерках — за спиной винтовки, через плечо шинельные скатки.
В какой-то балке, когда переезжали ее по старому деревянному мосту, машина вдруг осела задними колесами и заревела беспомощно, не в силах выбраться из коварного пролома в настиле. Встречные военные грузовики нетерпеливо засигналили. А потом набежали солдаты, вытащили девочек из кузова:
— Бегите туда вон, дочки, а мы машиной займемся.
Галя с Ниной смотрели, как бойцы подперли плечами полуторку, окружив со всех сторон, как подняли ее, вытащив задние колеса из щели, и, подталкивая грузовик вперед, выкатили на безопасное место.
— Какие сильные! — восхитилась Галка. — Целую машину подняли, да еще с железками, да еще с периной!
— Это потому что вместе, — объяснила Нина.
— И не поэтому, — не согласилась сестренка, — а потому что сильные. Сильнее наших бойцов нет никого на свете!
— А то без тебя не знают… — почему-то обиделась Нина.
Дальше ехали, как говорится, без приключений. Пока что без приключений. Ехать так стало не очень интересно, и Галя попробовала тихонько запеть. Песен она знала еще мало, и потому попробовала запеть мамину. Может, еще и потому, что мама у нее не выходила из головы. А может, и потому, что песня была про степь: