Александр Красильников – Красная Шапочка (страница 6)
Теперь Полина Андреевна брела по направлению к Волге. К Волге потому, что за Волгой у нее и муж и дети, к Волге потому, что за Волгой нет войны и туда выехали все гражданские. Налет кончился, после грохота, визга, свиста, уханья наступило время тихого огня и дыма, пожирающего все, что оставили на его долю авиабомбы.
На площади Павших борцов Полина Андреевна обратила внимание на чудом уцелевшее деревце посреди сквера. Все деревья были как скошены, торчали обгоревшие пеньки, вывороченные с корнями валялись высокие пирамидальные тополя. А этот, молоденький, стоял со срезанной снарядом верхушкой, и на его ветках висело несколько зеленых листочков. «Выживет ли?» — провела по его мягкому стволу рукой Полина Андреевна. Пальцы ее ощущали на своем пути одно, второе, третье пулевые, а вот и осколочное рваное ранения. Ведь еще неизвестно, что предстоит этому деревцу, в каких огнях гореть, какие пули принять… «Может, выживет, — подумала она, уходя дальше к Волге, — молодое еще деревце, может, и выживет. А старым уже не подняться…»
Всю жизнь Полина Андреевна боялась воды, жила на Волге, а воды боялась, и плавать потому не научилась. Теперь, когда она шла к реке, смутно понимала, что ей придется преодолевать себя, если повезет с переправой.
Волга встретила ее хмуро. Красная Слобода виделась там, за гладью воды, недоступной, далекой. У берега не стояло ни одной лодки, ни одного баркаса. Валялись убитые лошади, опрокинутые повозки, в одном месте искореженная военная кухня, отброшенная взрывом к воде, черпала краем котла волжскую воду, словно пила и никак не могла утолить жажду. На краю котла висели остатки каши, которую приготовили бойцам и, видно, не успели разложить по котелкам. То там, то здесь появлялись бойцы и командиры. Им не до Полины Андреевны было, и они не обращали на нее внимания, каждый занимался своим делом. Кто-то крикнул:
— Товарищ лейтенант, полковника Громова ранило, на тот берег его приказано.
— Тяжело ранило?
— Бедро разворотило.
— Нету переправы-то, нету! — кричал с берега командир. Он оглянулся вокруг, желая кого-то увидеть, но наткнулся взглядом на Полину Андреевну. — Ты, мать, уходи отсюда, уходи. На ту сторону все равно не попасть, вот раненых на плотиках переправлять собираемся. — И снова побежал куда-то, на ходу давая распоряжения: — Полковника Громова на плот!.. Боец, иди сюда, — позвал он красноармейца, тащившего минометную треногу. — Вон видишь старенькую женщину, отведи ее в насосную…
Полипа Андреевна даже не подумала о том, что командир, назвавший ее матерью, ровесник, не подумала о том, что, наверное, так она выглядит.
Боец, которому приказали отвести ее, подошел вразвалку. На нем была длинная шинель под ремнем, на ногах зеленые обмотки и тяжелые ботинки. Лицо мальчишечье, немного застенчивое, угрястое. Он нерешительно предложил:
— Пойдемте…
Полина Андреевна покорно пошла за бойцом. Лет восемнадцать ему, не больше, думала она, совсем мальчишка из школы. А боец подождал ее и пошел рядом, подумал, что, может, под руку поддержать надо женщину, а он бежит впереди.
— Чего же вы раньше-то за Волгу не перебрались, мамаша? Там у нас тихо еще.
«Из-за Волги, видно, парень-то, местный», — предположила Полина Андреевна, и он стал ей вроде ближе.
— Семья у меня в Николаевке, и мне туда надо, — выдохнула она первые за много часов слова.
— Ну-ка! — удивился боец. — А ведь я из Николаевки тоже… Будете в слободе, привет передавайте. Мать у меня учительница, Мария Александровна Осьмак. Не знаете такую?
— Нет, семья моя туда эвакуирована, а мы сталинградские сами-то.
— А… — разочарованно протянул парень.
Дальше шли молча.
Оставляя ее под сводами здания насосной станции, паренек сказал:
— Все равно привет передавайте Николаевке, от земляка… кланяйтесь.
— Как звать-то тебя? — спросила уже в спину Полина Андреевна.
— Юрием меня звать… От Юрки кланяйтесь слободе.
Потом она забудет и фамилию красноармейца, и его имя, потому что снова впадет в какое-то странное забытье и очнется только тогда, когда сержант, появившийся в насосной станции, собрав оказавшихся здесь гражданских, скажет:
— Сейчас все пойдете за мной. За городом есть песчаные карьеры, там будете хорониться. А здесь вам нельзя. Тут скоро живого места не останется, на берегу-то. Хоть и теперь его почти нет, живого места…
Снова она шла через весь город.
Сначала они прошли по берегу к Пионерке[2], а потом поднялись на улицу имени Ленина и пошли по ней. Собственно, улицы никакой уже не было. Правда, кое-где просматривался асфальт, но дома по сторонам были разрушены. Стояли кирпичные клетки с выгоревшими глазницами окон. Кое-где стены обвалились, рухнули межэтажные перекрытия, обнажились внутренние стены квартир. Полина Андреевна видела удержавшиеся каким-то чудом часы-ходики, фотографии незнакомых людей, наверное, хозяев квартиры, прижавшиеся к стенкам маленькие детские кроватки… Почудилось вдруг, что она слышит, как тикают настенные часы, и маятник, мотнувшийся от обвалившейся штукатурки, тоже, показалось, зачертил привычную дугу свою, отмеряя остановившееся было время. Снова попадались валявшиеся в развалинах самовары. Никто на эти самовары, как заметила Полина Андреевна, не обращал внимания, а она почему-то по-прежнему с какой-то особой болью встречала их опрокинутые круглые тела с беспомощно задранными ножками.
У Дворца пионеров она попридержала свой шаг. Сюда приходили не так давно ее дочки. Старинное красивое здание как-то очень соответствовало своему названию. Это действительно был дворец! Высокий подъезд, массивные входные двери, по фасаду фигурная кладка… И Дворца пионеров не стало, вместо него теперь на Полину Андреевну смотрели мертвыми глазницами слепые выжженные окна.
Снова Полина Андреевна вспомнила дочек. Время приближалось к ночи, ее беспокоило — где застанет она девочек, ведь совсем еще маленькие. И хорошо, если бы они уже прибыли в Николаевку, а Иван Филиппович сумел разыскать их, забрать к себе…
Долго ли, не долго стояли Нина и Галя на дороге, только все равно, вечно стоять не будешь. Уже и вечер надвигается, серая степь совсем нахмурилась, будто сердилась на нерешительность девочек: ну чего стоять без толку, надо принимать решение. А какое — и выбирать не приходится, вон он, хуторок, окруженный со всех сторон степью, к нему идти следует. Подталкивая в спину девочек, сердитая, но все-таки, видно, заботливая, степь как бы говорила:
— А то вот совсем рассержусь, темной стану, и хуторок из виду потеряете… И придут серые степные волки, и съедят Красную Шапочку…
Галя на согнутой в локте руке несла свое пальто, а в другой крепко сжимала коробку с изюмом. Нина, как старшая сестра, тащила узел, в который мама в спешке уложила им платьица, белье — самое необходимое на первое время.
Галя уже не очень верила в сказки, все-таки во второй класс перешла, но иногда ей еще казалось, что в жизни может быть как в сказке. Например, могут появиться серые волки и заговорить человеческим языком… Она шла потихоньку рядом с сестрой и смотрела по сторонам, на всякий случай. А когда подходили к хутору, воскликнула, продолжая воображаемую игру:
— Ба, избушка на курьих ножках!
Нина посмотрела на Галю и укоризненно покачала головой, что, мол, с глупенькой возьмешь. Но ей и самой захотелось сказать сейчас: «Избушка, избушка, повернись ко мне передом, а к степи — задом».
Они остановились, перед дверью в хату и ждали: вот сейчас откроется дверь, и к ним выйдет баба-яга с клюкой.
Рядом с избушкой размещались обмазанные глиной, плетеные катухи, в одном из которых кто-то шумно вздыхал, словно жалуясь на свое заточение. Слышался непонятный шелест и скрежет, звон цепей. Вдруг кто-то взвизгнул пронзительно и замолк. И снова звуки: шлеп, шлеп, шлеп… И снова тяжелый вздох и звон цепей.
Может, так виделось и слышалось еще потому, что девочки чувствовали себя совершенно одинокими в быстро опускающихся сумерках. Галке хотелось убежать от этих таинственных страшных звуков, но куда убежишь, в степь, что ли? Она, внутренне съежившись, стояла рядом с сестрой и молча смотрела на дверь, из которой все никто не выходил и не выходил. Может, в избушке и не живут?
В стене дома, в которую врезана дверь, нет ни одного окна. Рассыпающаяся завалинка пузатится старыми досками. В щели, между досок, видны мелкие опилки. И кажется, весь дом набит опилками до самой крыши и, кроме опилок, в нем — ни души…
Немного привыкнув к звукам, которые их окружили в хуторке, Галя решительно сделала шаг, взялась за кольцо, что висело на двери, словно хотела поиграть. Кольцо вырвалось у нее из руки, как волшебное, и звякнуло о железку, набитую под ним. И снова тишина. В катухе, откуда раздавались вздохи, будто прислушались к звону, вздохи прекратились, и вдруг:
— Му-у-у-у-у!
Корова! Обрадовалась Галя, обрадовалась Нина. Значит, кто-то в хуторе есть. И точно, через две-три секунды послышались шаги из глубины хаты, и женский голос прокричал оттуда:
— Чого размычалась, дура, оце ж управлюсь и выйду!
В сенцах звякнуло ведро, что-то загремело и звонко покатилось по полу.
— Бодай тоби грэць! — заругался голос.
Дверь, скребя низом по полу, с трудом открылась, и в ней показалась… баба-яга. Темный платок углом повязан, кофта на груди распахнута, юбка подоткнута за пояс, на высоко открытых ногах надеты большие, с вывалившимися языками, грубой кожи ботинки. Из-под платка выбились черные волосы. В руках она держала большую грязную тряпку и помело. Все как и положено. Баба-яга от неожиданности остановилась в проеме двери, рассматривая острыми черными глазками девчонок. И рот раскрыла от удивления. Галка тут же увидела, как сверкнули редкие зубы.