Александр Козлов – Все девчонки любят парашютистов (страница 2)

Мы купили билеты, нашли свои места. Свет в зале погас, экран вспыхнул, поднялся привычный гул в динамиках.

Показывали американский боевик девяностых. По сценарию полагались погони, перестрелки, громкие хлопки взрывов и крики на английском с однообразным мужским голосом переводчика поверх. Все это возникало на экране почти автоматически — положенный набор трюков, виденных мной не раз.

Мы сидели рядом и молча делили шоколадку. Обертка шуршала в темноте, пальцы изредка соприкасались. Время от времени Алена чуть шевелилась, поправляя кудри или устраиваясь поудобнее. В темноте ее профиль вырисовывался мягким и упрямым. Я делал вид, что внимательно слежу за сюжетом, хотя от фильма в сознании оставался сплошной звон и мелькание машин.

И вдруг все оборвалось.

На экране открылась дверца самолета. Шум в салоне резко усилился, поток воздуха рванул внутрь, камера двинулась к самому краю фюзеляжа. Человек в комбинезоне шагнул из тесной металлической коробки в светящуюся пустоту. Пол под ногами исчез. Воздух сомкнулся вокруг, и земля далеко внизу превратилась в размытое лоскутное одеяло.

Падение заполнило собой весь экран. Никаких слов — только свист ветра, порывистые толчки воздуха и стремительно ползущие вверх облака. У меня в затылке что-то хрустнуло, голова чуть закружилась, ладони снова вспотели. Фильм перестал существовать как история, превратившись в один-единственный кадр: человек, не удерживаясь ни за что, отдает себя на волю неба.

Прыжок длился всего несколько секунд. Затем купол парашюта с хлопком раскрылся над головой. Фигура на стропах резко дернулась вверх и зависла в странной, неземной тишине. Шум исчез, остались только легкие порывы ветра и ровное дыхание.

В это мгновение внутри меня все встало на свои места. До меня вдруг дошло, что все это время я чувствовал себя так же — будто стою на краю чего-то огромного, а под ногами нет опоры. И теперь я знал, что единственный способ перестать бояться пустоты — это шагнуть в нее.

До этого «приключение» оставалось внутренним зудом без формы. Теперь она возникла — ясная, осязаемая, пугающая и в то же время притягательная. Прыгнуть с парашютом. Не думать о резинках, роликах и прочих аттракционах, а выйти в воздух там, где уже не за что держаться. Пройти эту секунду, когда ноги шагают в никуда, а сердце пытается пробить грудную клетку изнутри.

Я перестал замечать происходящее на экране. Герои бегали, стреляли, кого-то спасали — меня это не касалось. В голове вспыхнула и не гасла одна-единственная мысль: «Я должен так же».

Мы вышли из зала в толпу и шум. Чужие голоса, запахи попкорна и табачного дыма сливались в один общий гул. Свет бил в глаза. Я шел рядом с Аленой, и новые мысли перекрывали все прежние.

— Фильм так себе, — заметила она, пока мы спускались по лестнице. — Стрельбы много, толку мало.

— Зато прыжок… — вырвалось у меня.

Алена чуть наклонила голову.

— А-а… — догадалась она. — Ты про этого летчика-спасателя?

Я кивнул.

— Красиво снято, — произнесла она и посмотрела на меня чуть пристальнее обычного — взгляд сделался серьезнее. — Только ты себе не вздумай в голову чего лишнего брать. Ты ведь ничего себе такого не напридумывал, да?

Я промолчал. Уже тогда внутри зарождалось твердое: «Поздно. Уже взял и напридумывал».

По дороге домой мы почти не разговаривали. Каждый шаг давался мне странно легко — асфальт под ногами пружинил, как туго накачанная камера. Вечерний воздух стоял плотный, насыщенный, и в нем отзвуком держалась та самая высотная тишина, оставшаяся в голове после кадра с раскрытым куполом парашюта.

У подъезда Алена остановилась.

— Спасибо за компанию, — сказала она и чуть пожала плечами. — Фильм не очень, мне больше нравятся поспокойнее, что ли. Зато не скучно провели вечер — такое нечасто бывает.

— И тебе, — ответил я. — Спасибо, что выдержала этот… не девичий фильм.

Она махнула рукой и скрылась в дверях. Я остался на улице, слушал, как где-то сверху хлопают окна и гремят кастрюли, и пытался ухватить ускользающее ощущение: только что во мне что-то сдвинулось.

Ночью сон крутился, как пленка в старом проекторе. Стоило закрыть глаза — появлялся люк в небе, гул двигателя, край пола, куда ставишь ногу, а за ним — глухая белесая бездна. Я шагал туда снова и снова, каждый раз по-новому: то уверенно, то спотыкаясь, то позволял кому-то толкнуть себя в спину, то сам, стиснув зубы, отталкивался от металла.

Иногда внизу возникал аэродром, на котором Леха с Андрюхой махали руками, строили рожи и показывали большие пальцы. Иногда они тоже стояли в дверях рядом со мной, а потом оказывалось, что прыгнул один я. Чаще всего внизу, на самой безопасной и неподвижной земле, появлялась Алена. Она смотрела снизу вверх, прикрывая рукой глаза от солнца, а рядом у ее ног шмыгала знакомая рыжая кошка.

С каждой новой «проекцией» внутри росло не только желание, но и страх — пополам. В одни моменты идея обретала крепкую форму: вон люди же прыгают, существуют аэроклубы и инструкторы. Тогда я мысленно примерял на себя образ «настоящего мужчины» — смелого, решительного, способного на настоящий поступок.

В другие моменты эта же мысль превращалась в ледяной комок: промахнись с кольцом, запутаются стропы, порыв ветра — и все. Тут же на поверхность всплывали давние детские страхи: ощущение собственной хрупкости, холодок под ложечкой и понимание, что мир не всегда безопасен.

Ближе к утру мысли перестали складываться в связный ряд. Сон накрыл меня резко, как обморок.

Проснулся я с удивительно ясной мыслью: надо найти, где у нас записывают на прыжки. Не потом, не когда-нибудь, а сейчас — пока впечатление от кадра из фильма не растворилось в череде обычных дней.

Там, где еще вчера уютно расположилась беспокойная жажда чего-то неопределенного, сейчас возникло конкретное намерение. Я наконец почувствовал точку опоры.

Правда, еще не до конца представлял, во что обойдется попытка доказать себе собственную «мужскую» состоятельность и какие страхи придется прожить по дороге к тому самому шагу в пустоту. Но в то утро это не имело для меня никакого значения. Внутри укрепилось твердое решение: отступать уже нельзя.

Глава 2. Решение

Утро расползалось по квартире запахом пережаренного лука и звоном посуды. На кухне спорили негромко, но упорно — о ценах, талонах и том, что «раньше все было по-человечески», — и этот вечный родительский фон лишь подчеркивал мое собственное, слишком личное возбуждение.

Я сидел за столом, равнодушно размешивал сахар в крепком чае и почти не слышал ни слова. Внутренний экран упрямо крутил один и тот же фрагмент: люк в небе, резкий рывок ветра внутрь, шаг в пустоту.

Фильм отступил, растворился, а кадр не отпускал. Он превратился в вызов, адресованный не безымянному герою на экране, а мне самому.

После завтрака я сунул ноги в кроссовки, кинул в прихожей невнятное «Я во двор» и вышел на улицу. Внутренне требовалось поговорить с кем-то живым. В одиночку такие мысли либо рассыпаются, либо впиваются в голову занозой.

Леха и Андрюха облюбовали привычное место у подвала. Стена прогревалась, к ней так и хотелось прислониться спиной. В руках — по пластиковому стаканчику с газировкой, у Лехи еще дымилась сигарета, которую он держал с подчеркнутой непринужденностью.

— О, парашютист идет, — ухмыльнулся он, заметив меня.

— С чего это — парашютист? — непонимающе спросил я.

— Да ты вчера такой в кино сидел, — вступил Андрюха, — будто сам там в десант записался. Я же видел.

Оказалось, он тоже ходил на сеанс, только сидел ниже, в другом ряду, чтобы не мешать моему «свиданию». Я тогда не заметил ни его, ни кого бы еще, кроме светящегося прямоугольника экрана.

Я помолчал, чувствуя, как внутри поднимается давно ожидаемая фраза.

— Да, реально хочу прыгнуть с парашютом, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Повисла короткая пауза. Леха замер с сигаретой у губ, Андрюха чуть приподнял брови.

— В смысле… посмотреть? По телеку? — осторожно уточнил Леха.

— В смысле — самому, — произнес я медленно. — С самолета. Как в фильме. Настоящий прыжок. На аэродроме.

Слова прозвучали неожиданно спокойно, почти буднично, хотя сердце толкалось где-то под глоткой.

— О, поперло, — фыркнул Леха, выпуская дым. — Нашел себе игрушку.

— Да ладно, — протянул Андрюха. — И че, так можно? Нас же, мелких, не примут, — и завистливо покосился на меня сбоку.

— Мы не такие уж и мелкие, — возразил я. — Шестнадцать. Люди и моложе прыгают.

Откуда взялась такая уверенность, я не знал, но в этот момент она требовалась мне как броня.

— А где вообще? — Андрюха наклонился вперед. — Ты узнавал?

— Узнаю, — ответил я. — Есть аэродромы. Домодедово, например.

Название, не раз слышанное раньше по телевизору и в маршрутках, сейчас обрело особый вес. Домодедово звучало так, будто там начинаются чужие, взрослые миры.

— Слушай, — Леха затушил окурок о бетон, — а давай вместе? Че, мы хуже? Спрыгнем всей компанией, как те спецназовцы. Можем и клички себе придумать. Ты будешь… Ястреб, а я… Сокол.

— А я кто? — немедленно встрял Андрюха. — Ворон, что ли?

— Ты — Танк, — объявил Леха после короткого осмотра. — По габаритам подходит.

Мы расхохотались. Три пацана с дворовой скамейки уже мысленно шли строем к самолету, где их ждала новая судьба. Со стороны это наверняка выглядело глупо, но внутри каждого из них зарождалась уверенность.