Александр Козлов – Все девчонки любят парашютистов (страница 1)
Александр Козлов
Все девчонки любят парашютистов
Глава 1. Жажда приключений
В шестнадцать лет меня охватило странное, почти физическое ощущение чужой жизни. Каждый день повторялся до мелочей: школа с ее звонками и контрольными, двор с неизменными лицами, редкие походы в кино, пустые разговоры о девчонках, которых мы даже толком не знали. Вокруг все шло своим чередом, а внутри зудело чувство, что я существую как-то не так, мимо главного, и это «мимо» уже стало невыносимым.
Хотелось поступка. Не мелкого хулиганства, о котором потом рассказывают на лавочке, а настоящего приключения — большого, дерзкого, мужского. Такого, о котором спустя годы вспоминают и не верят, что все это когда-то сделал ты. От одних только этих мечтаний перехватывало дыхание, но сама мечта, пока еще бесформенная, упрямо не желала превращаться во что-то определенное.
Иногда по ночам я лежал с открытыми глазами и чувствовал, как внутри что-то натягивается, словно струна. Она звенела, дрожала, готовая лопнуть, а утром я вставал с этим же напряжением в груди и шел в школу, во двор — в день, уже выученный наизусть.
Проблема заключалась в том, что ни одна идея не казалась достойной. В голову лезли одни глупости.
Наш красногорский двор ничем не отличался от сотен других дворов середины девяностых: панельные дома с облупившейся краской на подъездах, детская площадка с проржавевшими турниками, выбитые доски на скамейках, мусор в сиреневых кустах. Летом воздух напитывался жаром от асфальта и резким табачным дымом, зимой пахло сыростью подвалов и бензином.
Мы с Лехой и Андрюхой обживали этот уголок мира с детского сада. Вместе переходили из группы в группу, потом в первый класс, в старшие — казалось, нас выдали одним комплектом: три одинаковых рюкзака, три похожих лица в школьном коридоре, три фамилии в классном журнале подряд.
Леха со своей невозможной худобой, вечно торчащими скулами и курткой нараспашку даже в промозглый март умудрялся производить впечатление человека, готового каждую секунду выдать что-нибудь особенно дурацкое. Впрочем, чаще всего на уровне идеи у него все и заканчивалось.
— А может, сарайчик подожжем? — как-то озарило его, когда мы сидели на бетонном блоке у торца дома, болтали ногами и ковыряли гравий кроссовками. — Во бабка Надька взвоет!
Он разразился своим гаркающим смехом, уже наполовину захлебываясь воображаемым дымом. Сизый голубь на ветке над нами дернулся и снялся с места.
— Вот дурак, — пробурчал Андрюха и привычно улыбнулся сам себе.
Улыбка будто приросла к его лицу: коротко остриженный «под ноль», с тяжелой челюстью и широкими скулами, он напоминал добродушного амбала, способного в любой момент на что-нибудь грубое, но чаще ограничивался вялыми комментариями.
— Да че ты че, здорово ведь! — не унимался Леха.
Я слушал их и ясно чувствовал, как что-то внутри отстраняется от всей этой сарайной романтики. Поджечь сарай бабке Надьке, получить по шее от родителей, а потом на лавочке слушать восторженное «во мы тогда устроили» — ничего, кроме детскости, притворяющейся взрослостью.
Идей у Лехи хватало всегда. Сколько я его помнил, большинство из них оседало у него на языке, не превращаясь в поступки. Одни казались слишком хлопотными, другие — чересчур опасными, третьи — ленивыми даже для него самого.
Андрюха, напротив, отличался некоторой собранностью. Меньше болтал попусту, реже кидался в откровенные глупости, но и его жизненные горизонты тянулись ровно до трех пунктов: по максимуму уйти от учебы, по минимуму — от отцовского ремня, а для золотой середины оставить себе легкий флирт с незнакомыми девчонками у кинотеатра.
По пятницам и субботам у нашего кинотеатра творилось местное паломничество. Молодежь стекалась туда шумным нерестом: яркие куртки, дешевые духи, сигареты, смех, громкая музыка из чьих-то кассетников. Мы с пацанами устраивались у перил и начинали привычный ритуал оценивания.
— Вон та, в красной куртке, видал? — толкал меня локтем Андрюха. — Вот это я понимаю, женщина.
— А в синей? — не отставал Леха. — Та вообще бомба.
Дальше рассуждений о том, кто «ничего так», а кто «так себе», дело не шло. Ни у Лехи, ни у Андрюхи не складывалось ничего даже отдаленно похожего на реальные отношения. Слова, смешки, подначки — и все.
У меня же в то время возникало что-то свое, не вписывающееся ни в дворовые подколки, ни в киношные представления о любви.
Алена Устинова училась на класс младше. В школе ее замечали мало: тихая, аккуратная, с вечной тетрадкой по биологии. Во дворе она казалась совсем другой.
Я впервые по-настоящему обратил на нее внимание не в коридоре, а у подъезда. Она стояла на ступеньке, прижав к себе облезлую серую кошку с белой мордой, и серьезно убеждала меня в очевидной, с ее точки зрения, истине:
— Представь, какая она станет хорошенькая, если ее расчесать, — смеялась она. Смех звучал чисто, с легким звоном, как если бы крохотный серебряный шарик катился по стеклянной поверхности. — У нее под этими колтунами точно шикарная шерсть.
Васильковые глаза смотрели прямо, без кокетства, а в глубине взгляда пряталась легкая ирония к собственным словам: она прекрасно понимала, насколько это звучит глупо со стороны, но все равно не собиралась отказываться от своей затеи.
Кошка, зажатая у нее на руках, таращилась на меня зелеными глазами с откровенно враждебным выражением и хрипло мяукала. Но меня больше занимал не ее тигриный оскал, а сама Алена.
Волосы у нее с мягким пшеничным оттенком — густые, вьющиеся, живущие своей жизнью. Любой ветер, даже самый робкий, тут же подхватывал кудри и разбрасывал их по плечам. Вся она казалась настолько легкой, что одно неосторожное движение воздуха могло поднять ее над землей и унести за дом, оставив мне вместо нее лишь эту злобную кошку.
Рядом с ней все, чем мы жили во дворе — разговоры про «бомб» в цветных куртках, планы поджечь сарай Надьки, обсуждения новых марок пива — выглядело особенно убогим, плоским и чужим.
Мы с ней виделись часто. То она с очередной кошкой застревала у подъезда и звала меня в свидетели кошачьих превращений, то я сам выискивал глазами ее фигурку во дворе, как будто случайно проходил мимо. Разговоры наши не имели ничего общего с тем, что обсуждали Леха и Андрюха. Она рассказывала о растениях, о каких-то генах, о любимых книгах, а я слушал.
Когда Леха с Андрюхой заметили, что я все чаще исчезаю именно в те часы, когда во дворе можно заняться очередной «важной» ерундой, они переключились с сараев на меня.
— Ты чо, Сань? — выспрашивал Леха, щуря глаза. — Давай уже, позови ее. В кино своди. Тоже приключение, считай.
— Ага, — поддакивал Андрюха. — Представляешь, ты такой, типа, весь из себя… А она — за руку тебя. Романтика, мать ее.
Сама мысль о том, что придется подойти к Алене и произнести вслух: «Пойдем в кино», вызывала во мне целый шквал ощущений. В груди все сжималось, по спине пробегали мурашки, ладони становились влажными. С Лехой и Андрюхой я мог в подробностях разбирать чужие юбки и улыбки, но перед Аленой язык немел.
Впрочем, все устроилось иначе.
В тот день я возвращался из школы, волоча за собой тяжелый рюкзак со звякающими учебниками по физике и алгебре. Мозг переваривал формулы, ногам отчаянно хотелось домой, а душе — неизвестно чего, лишь бы не еще один унылый вечер на лавочке.
Алена вышла мне навстречу прямо у подъезда. В руках у нее снова сидела кошка — на этот раз рыжая, с белой грудкой и внимательным, почти человеческим взглядом.
— Саша, — окликнула она меня, будто всю дорогу шла навстречу с этим обращением на губах, — а как ты насчет в кино сходить?
Я остановился как вкопанный. Фраза ударила в голову так, что на несколько секунд окружающее перестало существовать.
— В кино? — переспросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Ну да, — она чуть напрягла губы в попытке изобразить улыбку, глаза округлились, испугавшись собственной смелости. — В кино. Ты же сам любишь всякие боевики.
— Конечно, — выдохнул я — все случилось само, без моих мучительных попыток. — А на какой фильм?
— Узнаешь — скажешь, — отшутилась Алена и перевела взгляд в сторону: легкий румянец проступил на щеках, она изо всех сил пыталась скрыть волнение.
Кошка, недовольная задержкой, мяукнула, вывернулась у нее из рук и спрыгнула на землю.
Друзьям я не рассказал ничего. Не из недоверия, а из уверенности, что поход в кино станет для них поводом гладко отшутиться и превратить важный для меня вечер в очередной анекдот.
Весь день до сеанса я просуществовал в состоянии легкого бреда. На уроках мысли уплывали далеко от доски, слова учителей ломались о внутренний шум. Я снова и снова прокручивал в голове возможные реплики, вел воображаемые диалоги, до мелочей представлял, как мы будем сидеть в зале и делать вид, что поглощены просмотром фильма.
К вечеру ладони превратились в две маленькие потные катастрофы. Плитка шоколада, купленная по дороге к кинотеатру, норовила выскользнуть из пальцев.
— Это тебе, — протянул я, ощущая, как внутри все сжимается.
— Давай пополам, — без всякого кокетства сказала Алена и приняла шоколад как нечто само собой разумеющееся.
Кинотеатр встретил нас привычным запахом попкорна, стертого ковролина и дешевых духов. В фойе толпилась та самая пятничная публика, которую мы с Лехой и Андрюхой не раз обсуждали, стоя у перил. Теперь я шел мимо всей этой толпы рядом с Аленой и никак не мог поверить, что именно ко мне она обратилась с тем самым «как насчет сходить в кино?».