Александр Косарев – Второе Небо (страница 2)

— Потому что «сердце» держит нас здесь не просто так. Если бы мы должны были помнить — мы бы помнили.

Она развернулась и ушла к дому жриц, оставив Даниила стоять у пульсирующих колец.

Лена тихонько коснулась его руки.

— Мастер? Мы идём к Ганне?

— Идём, — он отвёл взгляд от «сердца». — Идём.

---

Дом Ганны стоял на окраине, ближе к Серой зоне. Здесь свет «сердца» был слабее, и это чувствовалось: дерево крыши потемнело, камни стен покрылись тонкой сеткой трещин, воздух казался чуть более плотным. Или это только казалось.

Ганне было далеко за шестьдесят — возраст, который в этом мире считался почти легендарным. Её лицо напоминало печёное яблоко: морщины глубокие, кожа тонкая, глаза — живые, озорные, словно время не имело над ними власти.

— О, собиратели пришли! — она сидела на крыльце, перебирала какие-то корешки. — Садитесь, садитесь. Будете настой? Сама делаю. Корни держат память лучше листьев, запомни, девочка, — она подмигнула Лене.

— Ганна, — Даниил присел рядом, достал глиняную табличку. — Ты говорила, что помнишь историю о прыжке.

— Помню, помню. — Она отложила корешки, сложила руки на коленях. — Только ты пойми, мальчик: я помню не так, как ты хочешь. Я помню вкус.

— Вкус?

— Когда прыгали — во рту становилось железно. Как будто лизнул холодный металл. И всё сжималось. — Она сжала пальцы в кулак, потом резко разжала. — А потом — пустота. И свет. Много света.

Даниил выцарапывал знаки. «Железо во рту». «Сжатие». «Свет».

— Кто прыгал? Ты?

— Я? — Ганна рассмеялась, и смех перешёл в кашель. — Нет, детка. Я была маленькая. Мой дед рассказывал. Он говорил: «Ганна, когда прыгают, мир становится тонким. Ты видишь всё сразу — и то, что было, и то, что могло быть». Он сам не прыгал. Он смотрел. Он говорил, что видел, как небо открывается, и оттуда падают люди. Много людей. И они несли свет.

— Люди падают с неба?

— Люди. Или не люди. — Ганна задумалась, пожевала губами. — Он говорил, у них были глаза как у нас, но они смотрели сквозь. Как возвращённые сейчас. И они несли с собой вещи, которые не ломались.

— Что за вещи?

— Он не сказал. Или я забыла. — Она вдруг нахмурилась, постучала себя по лбу костяшками пальцев. — Здесь дыра, Даниил. Был кусок, а теперь нет. Я помню, что он говорил про это три дня, а теперь осталось только «железо во рту» и «свет». Всё.

Даниил опустил палочку. Третья история за этот месяц, где память обрывается на самом важном месте. Он смотрел на Ганну — та выглядела расстроенной, почти виноватой.

— Это не твоя вина, — сказал он. — Ты запомнила столько, сколько смогла.

— Раньше я помнила больше, — тихо сказала она. — Раньше я помнила даже запах. Пахло озоном, как после грозы, только сильнее. И ещё… — Она закрыла глаза, пытаясь удержать ускользающее. — Ещё было имя. Кто-то кричал имя. Но чьё?..

Она замолчала. Даниил ждал. Лена замерла, не дыша.

— Не могу, — Ганна открыла глаза. Они были влажными. — Ушло. Прости, мальчик.

— Ты дала мне больше, чем думаешь, — он положил руку на её тонкие пальцы. — Железо во рту. Озон. Свет. Это уже три знака, которые повторяются в разных историях. Это важно.

Ганна слабо улыбнулась.

— Ты хороший собиратель, Даниил. Ты ищешь не то, что помнят, а то, что помнят все. Это правильно.

Они попрощались. Когда они отошли от дома, Лена заговорила:

— Мастер, она сказала, что люди падают с неба. Это про возвращённых?

— Не знаю. Возвращённые уходят в Тьму и приходят обратно. А Ганна говорит про тех, кто приходит сверху. Может быть, это одно и то же. Может быть, нет.

— А что такое «озон»?

Даниил остановился. Слово было ему знакомо — он слышал его раньше, в других историях. Но что оно означало? Запах. Запах после грозы. Но откуда он знает, как пахнет гроза? Грозы здесь были редкими, и пахли они совсем иначе — мокрой пылью и гнилью.

— Не знаю, — признался он. — Ещё одно слово, которое мы помним, но не понимаем.

Они прошли мимо «сердца». Кольца вращались. Свет пульсировал. Ровно. Три удара, пауза, три удара.

Но Даниилу показалось, или пауза действительно стала чуть длиннее?

---

День тянулся медленно. Даниил успел посетить ещё три дома. Старая женщина рассказала про «второе солнце, которое погасло, когда люди перестали петь». Рыбак (рыбу здесь ловили в подземных озёрах, где вода не теряла стабильность) передал историю о «глубине, где свет идёт не сверху, а снизу». Кузнец, чьи руки помнили больше, чем голова, показал приёмы ковки металла, которые сам не мог объяснить: «Руки знают, голова нет. Я просто делаю, как делал мой отец, а он — как его. Слова ушли, движения остались».

К вечеру Даниил вернулся в свою мастерскую. Это была самая большая комната в поселении после зала совета. Вдоль стен — стеллажи с табличками. Тысячи. Десятки тысяч знаков, выцарапанных за десятилетия. Он подошёл к последней полке — там лежали самые старые таблички, которые нашли в руинах. На них знаки были другими — более мелкими, более сложными. Некоторые он мог разобрать. Большинство — нет.

Лена сидела в углу, переписывала его дневные записи на чистые таблички.

— Мастер, — она подняла голову. — А ты веришь, что мы когда-нибудь вспомним всё?

Даниил сел напротив.

— Нет, — сказал он после долгой паузы. — Мы не можем вспомнить всё. Память умирает быстрее, чем мы записываем. Каждый день я теряю больше, чем нахожу.

— Тогда зачем?

Он посмотрел на неё. В её глазах был не вопрос — вызов.

— Затем, что если мы перестанем пытаться, мы перестанем быть людьми, — сказал он. — Мы будем просто… жить. Дышать. Есть. Умирать. Как камни. Как вода. Но люди — это те, кто помнит. Даже если помнит плохо. Даже если помнит только то, что забыл.

Лена отвернулась к табличкам.

— Ганна помнит, как пахло при прыжке. Это важно?

— Это значит, что прыжок был. Что-то случилось. Мир изменился. И наши тела помнят это — через вкус, через запах. Глубинная память. Она не умирает так быстро, как слова.

Он встал, подошёл к окну. «Сердце» пульсировало в сумерках, окрашивая дома в тёплый, почти живой цвет. Скоро ночь. Свет станет слабее, и мир сожмётся до границ поселения.

— Лена, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты помнишь тот день, когда мы пошли к руинам на северной окраине?

— Помню. Там были куски металла с буквами.

— Ты прочитала одно слово. Какое?

Лена задумалась.

— «Заслон», — сказала она наконец. — Я прочитала «Заслон». Но я не знаю, что это значит.

— Я тоже не знаю, — сказал Даниил. — Но это слово повторяется. В старых табличках. В историях. В обрывках, которые приносят из Серых зон. Кто-то или что-то поставило заслон. И мы внутри.

Он повернулся к ней.

— Завтра пойдём к старейшине Алексею. Снова. Он знает больше, чем говорит.

— Он пугает меня, — тихо сказала Лена.

— Он пугает всех. Поэтому я и хочу с ним поговорить.

---

Ночь опустилась. «Сердце» перешло в ночной режим — свет стал тусклым, пульсация замедлилась. Поселение спало.

Даниил не спал. Он сидел у окна, смотрел на пульсирующие кольца и считал. Три удара, пауза. Три удара, пауза. Три удара…

Пауза.

Она была. Дольше, чем днём. Или ему показалось?