Александр Кормашов – Искушённая (страница 4)
– Н-ню, конечно!
– Ага, ну конечно. А послушайте, этот Клавдий… он вам часом не муж?
Она весело хохотнула:
– Н-ню, вы скажете!
Так мы разговорились. Я предложил ей сигарету, она подсела к столу, закурила. Лицо у неё было принапудренное, глаза подкрашенные, губы в трещинках, но кожа на шее и в вырезе платья была ещё тугая и ровная. Что делало её особенной, так это глаза: верхнее веко изогнуто луком, нижнее натянуто, словно тетива. Когда-то, клянусь, она умела пускать хорошие стрелы.
– Клавдий говорил, у вас тут что-то вроде секретной службы. СХГМ.
– Как?
– Эс-Ха-Гэ-Эм. Служба хранения глубокого молчания.
– Н-ню! Клавдий Борисович, он всегда всего напридумывает. Зато он хороший человек и прекрасный специалист, его у нас все любят.
– А всё-таки? Если честно, я где?
Она улыбнулась и потыкала сигаретой в пепельницу.
– Ну, я же не знаю, чего вы там натворили.
– Да ничего я не натворил. У меня вообще никогда грехов не было. Так, пара гаишных штрафов да один арест…
– Вот видите!
– Ничего я не вижу. И тогда ничего не видел. Только формулировку. Знаете, она звучала так: «За подстрекательство к незаконной коммерческой деятельности путём посягательства на подрыв конституционного строя». Посягательства на подрыв, понимаете?
– Вы о чём?
– Да смешно. Мои восьмиклассники сидели в переходе метро, поставив на пол коробку, а в руках держали плакат: «Сбор средств в поддержку антинародной политики Ельцина и его преступного режима». Выходит, нас взяли за красную пропаганду.
Она рассмеялась:
– Вы придумали!
– Придумать-то придумал, да хватило ума им сказать. А им хватило ума на этом подзаработать.
– Что, правда? – удивилась она.
– Правда-правда, – раздалось сзади. В дверях появился Клавдий Борисович. – И се орел летяша на перии своем, – медленно проговорил он, оглядывая меня с ног до головы. – Пойдёмте, Константин.
Судя по пепельнице с окурками, Клавдий давно уже сидел за столом.
– Долго спим, – первым делом упрекнул он. – Я тут уже поговорил с вашей музой.
– Поговорили?
– Да. Вы знали, что с древнегреческого «муза» переводится как «в искусствах искушённая»?
– Догадывался.
– Ну понятно.
– Что понятно?
– Откуда это всё.
– И откуда?
– Из Пушкина, – сказал Клавдий и кивнул на экран. Монитор компьютера довольно сильно отблёскивал, но мне опять удалось разобрать свою фамилию, три полиграфических звёздочки и первую строчку, начинавшуюся со слов «она являлась».
– Являться муза стала мне, – процитировал Клавдий. – Значит, любите Пушкина.
– Нет.
– Нет?
– Нет.
– Что-то диковенькое. Ну ладно, приступим.
Мы приступили. Он слушал, ничего не записывая, руки были больше заняты сигаретой, но иногда мышью.
– И как же она являлась, всё-таки? – повторил он уже устало, несмотря на начало дня.
– Обыкновенно. Как люди.
– А люди у вас как?
– Ну так. Просто приходили.
Действительно, ко мне приходили люди? Да обыкновенно.
– Клавдий Борисович, вы полагаете, что она влетала в окно? Нет, она была человек.
– И вы полагаете, это факт
В конце его высказывания по всем законам грамматики полагалось поставить бы точку, либо восклицательный, либо вопросительный знак. Однако в конце его высказывания самым инфернальным образом не стояло ничего.
– Факт, – сам я предпочел утверждение и заглянул в экран.
Противоречий не оказалось и там:
– На этом фрагменте я бы не останавливался, – поморщил нос Клавдий. – Вот только при осмотре квартиры, однокомнатной вашей квартиры, я должен заметить, никакого кабинета мы не увидели. Не думаю, чтобы этот ваш кот мог писать в бюро. Было бы очень жаль. Такой раритет в наши дни стоит значительных денег.
***
На бюро вполне умещалась даже небольшая пишущая машинка. Слева могла ещё притулиться пачка бумаги, справа – ручка. Те графья, что писали на этой столешнице письма, не имели наших проблем с пресловутыми квадратными метрами. Бюро нам с женой досталось при обмене квартиры. Бог знает, когда и как пронесли его через дверь. Вероятно, тогда ещё не существовало стандартов на дверные коробки. Когда мы выменяли эту квартиру, бюро вполне походило на пульт органа в какой-нибудь кирхе Кенигсберга после недели кровопролитных боёв. Нам удалось убедить хозяев не выносить его по частям на помойку. Те, правда, очень переживали, что этот тяжёлый труд возлагают на плечи молодожёнов с ребёнком. Растрогавшись, они подарили нам и кота. Квартира была однокомнатная и не поражала шикарной встроенной мебелью, но дочь прекрасно спала как под стук молотка, так и ширк пилы и шарк рубанка. Теперь я не сомневаюсь, откуда у неё музыкальный слух.
А потом мы с женой разошлись. Просто разошлись. Никакой особенной кошки между нами не пробегало, мы и ссорились-то в году раз двенадцать – в полном соответствии с её лунными циклами. Собственно, и развод был наполовину фиктивный. Она понеслась прописываться в квартиру её сильно пожилых и уже сильно прихварывающих родителей, хотя обговаривала и другую причину. Её институт, типичный «почтовый ящик», переместили из Москвы за город, а квартира родителей была хороша тем, что нужная электричка обтирала платформу почти прямо под их балконом. Они уехали с дочкой обе, оставив вместо себя кота.