Александр Константинов – Грязная бомба: выжить вопреки (страница 3)
А тяжесть последствий вообще не учитывалась:
«Последствия в финансовом отношении могут также быть катастрофическими. Ликвидация последствий аварии Чернобыльской атомной электростанции потребовала от СССР затратить в три с лишним раза больше денег, чем было получено в результате работы ВСЕХ советских АЭС в 1954–1990 годах».
В последнее время стало модно пугать нас искусственным интеллектом. Да ведь «естественный» интеллект бывает во сто крат опасней! Это какой разум надо иметь, чтобы спроектировать и построить Фукусимскую атомную электростанцию в сейсмоопасном и цунамиопасном районе! Да и насчёт Чернобыля — невольно вспомнишь слова покойного академика Легасова:
Летят два математика в самолёте. Один другому говорит: — В последнее время я так боюсь летать. — С чего вдруг? — Я рассчитал вероятность того, что на борту окажется бомба. Она оказалась выше, чем падение метеорита на мою голову. Второй математик отвечает: — Я тоже проделал такие вычисления. Ты прав. Но я пошёл дальше: рассчитал шансы того, что в одном самолёте окажутся сразу две бомбы. И эта цифра оказалась ничтожно мала. Так что мне вот не страшно. — Подожди, я не понял. Две бомбы? Откуда… — Одну из них я всегда беру с собой.
Человеческий фактор — вот где начинаются проблемы. Но Чернобыль и Фукусима — лишь цветочки. Причиной этих катастроф послужила слабость человеческого разума, попросту именуемая глупостью. А когда мы перейдём к «грязной бомбе» — речь пойдёт не о слабости, а о силе. Злой силе.
Итак, риск — это не просто цифра. Это жизни людей, их благополучие; это будущее регионов и целых стран.
Но прежде, чем двигаться дальше, нам придётся немного отвлечься. Чтобы ответить на вопрос, который неизбежно возникает в головах читателей. А кто ты такой, автор? Почему мы должны тебе доверять? И что особенного можешь ты предложить, чего нет в интернете?
Глава 4. О себе, любимом
Как я хотел бы стать пророком
и людям гибель предрекать.
Они б не верили, смеялись.
А я бы говорил: «Ну-ну»
Так получалось, что ключевые поступки я чаще совершал не благодаря чему-то, а вопреки. Поперёк программы.
1966 год. Завершая учёбу в Свердловском горно-металлургическом техникуме, прохожу девятимесячную практику на Кировградском медеплавильном комбинате. Суконная спецовка, валенки (даже летом), на боку — коробка противогаза, конец шланга зажат в зубах. Так называемая шахтная печь — высокий, в несколько этажей, агрегат. По узкоколейке, размещённой на площадке верхнего этажа, вдоль печей курсирует электровоз. Вагонетки заполнены медной рудой, коксом, флюсами, медьсодержащим ломом. Мы, бригада из трёх-четырёх человек, раскачав нелёгкую вагонетку, опрокидываем её — содержимое летит в печь. Потом следующую. Под тяжестью содержимого вагонеток дверцы печей открываются — в морду лица рвётся сернистый газ, куски кокса и прочая гадость. Слёзы из глаз, сопли из носа, — и жара, жара! Одежда мокрая насквозь, за смену выпиваешь 10–12 литров газировки. Печи прожорливы — составы с загрузкой идут и идут. А ты ежеминутно вглядываешься в часы — когда же закончится эта долбаная смена?! Судьба моя была горбатиться в этом аду. Всю жизнь. Пусть не загрузчиком, пусть мастером.
НУ УЖ НЕТ!
Поступаю на Физтех Уральского политехнического института: здесь готовят кадры для атомной промышленности. По окончании УПИ, в 1973-м, распределился в одно из лучших, по слухам, мест — в Свердловск-44, на Среднеуральский машиностроительный завод. На самом деле это крупнейший в мире изотопно-разделительный завод. В те годы он работал исключительно на оборонку — нарабатывал ВОУ, высокообогащённый уран для ядерных боеголовок.
После голодного и загазованного Свердловска я попал в рай! Зелёный, почти курортный город, в магазинах полно дефицита, в столовых кормят не хуже, чем в свердловских ресторанах. Я просто охренел. Не может быть такого в стране развитого социализма!
И на работе тоже чудно. Молодого специалиста не спрашивали, где он хочет работать — меня поставили сменным инженером-технологом в цех по переработке отходов ВОУ. Ну да, радиация: высокообогащённый уран в сотню раз активней природного. Но ведь не Хиросима же. Зато ни большой пыли, ни ядовитых газов, ни жары, ни изнурительного труда. И зарплата — вдвое, чем в среднем по стране.
Я держу на ладони слиток ВОУ. Небольшой, но увесистый — килограммов на пять. Дюжины подобных штучек хватило, чтобы стереть Хиросиму. Вот он — секрет благоденствия стотысячного закрытого города. В 1970-е таких слитков у Советского Союза было больше, чем у Пентагона.
Казалось бы, работай себе да радуйся.
НЕТ!
Уже через три года лямку тянуть стало скучно — запросился в ЦЗЛ, центрально-заводскую лабораторию: в науку захотелось.
Работа в ЦЗЛ — рай в квадрате. Инженер-исследователь лаборатории по охране окружающей среды УЭХК (Уральский электрохимический комбинат — так стало называться наше предприятие) — это круто. Спустя время защитил диссертацию по теме «Обезвреживание жидких радиоактивных отходов».
И параллельно преподавал в ЦИПКе. Да, в Новоуральске, как теперь назывался наш город, функционировал филиал Центрального института повышения квалификации специалистов-атомщиков.
Преподавать нравилось даже больше, чем заниматься наукой. Это был рай в кубе. И я уволился с комбината. В ЦИПКе заслужил звание доцента, задумывался о докторской. Но всё хорошее быстро кончается. Нагрянула перестройка. Слушателей не стало, как и зарплаты. Пришлось искать другую работу.
С 1992 года — госслужащий, начальник Новоуральской инспекции Госатомнадзора РФ. Восемь сотрудников. Но… зарплата, несовместимая с жизнью. Однако были и плюсы. Главный из них — сокращённый рабочий день. Что давало время для подготовки статей в серьёзные журналы («Экология и жизнь», «Фундаментальные исследования»). По результатам публикаций (основная тематика — медицинская экология) получил почётное звание профессора Российской Академии естествознания. И родил серию из пяти научно-популярных книг — «Занимательная экология без завирательной мифологии». Для нашей темы самая из них полезная — «Занимательная радиация»:
Цитаты из «Занимательной радиации» я иногда использую в книге, что сейчас перед вами.
Ещё из хорошего в той госслужбе — загранкомандировки. Только в Штатах удалось побывать четыре раза.
Обратите внимание на мою грязно-зелёную футболку. Уезжая из Вашингтона, я выбросил это старьё в урну. А спустя четверть века с изумлением увидел её, ту самую, на Зеленском. Том самом. Ну, блин, ваще!
Кабы не загранкомандировки — не появилась бы ещё одна моя книга — «Миллион долларов до конца света»: действие этого романа происходит и в России, и в Америке.
Да, художку я пишу под псевдонимом Олег Айрашин.
После семнадцати лет работы в Госатомнадзоре наступил предельный для государственного служащего возраст — 60 лет. И что же: пенсия, лавочка, кефир?
И снова — НЕТ!
Есть в мире справедливость! Именно тогда мне предложили должность главного инспектора по контролю безопасности ядерно- и радиационно-опасных объектов.
Тринадцать лет пролетели быстро — и наконец я взаправду ушёл на пенсию, которую до того уже получал целых 23 года.
Только теперь вот оценил свой трудовой опыт. «Специалист подобен флюсу», говаривал Козьма Прутков. Это не про меня: на многие вопросы — такие, как радиация и экология — я научился смотреть с разных точек зрения. Как инженер и научный работник, как эксперт в области ядерной, радиационной и экологической безопасности, как преподаватель и спикер; ну и как литератор.
Глава 5. Ух, эти дозы! Будь они неладны…Какая радиация опасней?
Вы уже знаете, что радиация может быть опасной, даже для миллионов людей. Но откуда в мирное время исходит самая серьёзная радиационная угроза? Вопрос сложнее, чем кажется.
Возьмём пример на бытовом уровне. Попробуйте сходу ответить, на что вы тратите больше денег: на еду или автомашину? Для многих семей расходы на питание перевесят: ведь машину мы покупаем не каждый день. А если без неё никак? Сразу и не ответишь…
Так же непросто обстоят дела и с оценкой радиационной опасности. Как оценить, насколько опасна радиация для здоровья? Иными словами, в чём измеряется — помните? — тяжесть последствий облучения? Для этой цели уже сто лет используют понятие
Именно величиной дозы определяется опасность радиации. Большие дозы — один зиверт (1 Зв) и выше — приводят к лучевой болезни; при дозах 1–2 Зв возможно полное выздоровление даже без лечения. Однократное облучение дозами выше 6 Зв — стопроцентная смертность, если не лечить.
И не стоит забывать, что любые дозы — чем выше, тем сильней — повышают шансы отдалённых онкологических заболеваний.
А теперь главное.
Нашему организму без разницы, где он получил дозу: за счёт солнечного излучения или от рентгеновского аппарата, на радоновом курорте или от выбросов АЭС; да пусть и результате радиационной аварии — всё равно. Главное — сколько человек получил миллизиверт. Или, в тяжёлом случае — зиверт.