Александр Константинов – Грязная бомба: выжить вопреки (страница 2)
Когда вы делали флюорографию — обратили внимание на врача-рентгенолога? Ничего особенного, правда? Разве что свинцовый фартук на груди. А ведь каких-то сто лет назад это была опаснейшая профессия: смертность достигала 100 %. В том числе и потому, что работали они без рентгенозащитных фартуков.
Первые рентгеновские установки появились ещё в начале 20-го века. Они помогали находить и извлекать осколки у раненых солдат Первой мировой войны. Но врачей-рентгенологов настигали разные, в том числе онкологические заболевания. В 1936 году в Гамбурге погибшим врачам открыли памятник. На стеле — 186 имён рентгенологов и радиологов всех наций — жертв переоблучения.
NUKES 28 мар 2020 https://vk.com/wall-18728724_214481
Надпись на монументе гласит:
«Памятник посвящается рентгенологам и радиологам всех наций, врачам, физикам, химикам, техникам, лаборантам и сёстрам, пожертвовавшим своей жизнью в борьбе против болезней их ближних. Они героически прокладывали путь к эффективному и безопасному применению рентгеновских лучей и радия в медицине. Слава их бессмертна».
Почему я начал свой рассказ именно с этой истории? А вот почему. Многие из нас сегодня рискуют повторить судьбу первых рентгенологов.
Ведь отчего они погибли? Прежде всего — врачи недооценивали опасность. Подумаешь, рентгеновские лучи! Вот осколки и пули — они как раз видны под рентгеном — угроза очевидная. А тут какие-то лучики.
Но история с гибелью первого отряда врачей-рентгенологов оказалось лишь началом радиационных смертей.
Начиная с сороковых годов прошлого века в ядерных государствах смертельному облучению подвергались учёные, главным образом физики-ядерщики. А также персонал предприятий, где нарабатывали ядерные материалы — уран и плутоний. Последний представляет серьёзную опасность и сам по себе: ионизирующие излучения возникают за счёт его радиоактивного распада.
Но куда большую угрозу несёт не распад, а другой вид ядерных реакций — деление. Если радиоактивных изотопов известно около 400, то делящихся — пальцев на руке хватит пересчитать. А практическое применение нашли только два из них — уран-235 и плутоний-239. Именно эти изотопы используют в ядерных реакторах и боезарядах.
Проблема в том, что ядерные вспышки могут происходить не только при подрыве боезаряда. Аварийные инциденты иногда происходят и при работе с делящимися материалами. В специальной литературе такие нештатные события именуют СЦР — самоподдерживающиеся цепные ядерные реакции. Это карликовые, обычно в пределах рабочего помещения, но самые настоящие атомные взрывы[1][1]. И случилось их в атомной индустрии немало.
В 1945 году настал черёд Хиросимы и Нагасаки, где счёт жертв перевалил за сотню тысяч.
Вот они, дубликаты первых атомных бомб. Без ядерной начинки, естественно.
На переднем плане — «Малыш» (для Хиросимы), а пузатая, на заднем плане — «Толстяк» (Нагасаки). Какие же эти первенцы были огромные, длиной около 3 метров! Да, снимок сделан в Ядерном центре США (Лос-Аламосская национальная лаборатория, штат Нью-Мексико) 30 лет назад, так что качество фото желает лучшего… Ваш покорный слуга — справа, в серой рубашке.
Сегодня радиация находит широкое применение в самых разных областях. Но опасна далеко не всякая радиация.
Однако трагедия первых рентгенологов — это предупреждение для нас. Недооценка опасности может стоить жизни. Ведь Хиросима и Нагасаки — далеко не конец истории. Ясно, что аварии — неизбежное следствие любой новой технологии. Чернобыль и Фукусима только подтвердили это. А раз такое происходят регулярно — нужно как-то оценивать тяжесть последствий. Выделяя при этом наиболее крупные аварии — с учётом человеческих жертв и экономического ущерба. То есть систематизировать, типа отметок в школьных дневниках. И поэтому в 1988 году ввели семибалльную систему оценок. Называется она международной шкалой ядерных событий, сокращённо — INES. С ней мы кратко познакомимся в следующей главе.
Глава 3. Как оценить опасность? Что такое риск?
— Как отличить ядовитую змею от
неядовитой? — спросили Ходжу
Насреддина.
— По укусу, — ответил Ходжа. —
укус ядовитой змеи обычно
смертелен.
Начнём с вопроса: как оценить масштаб радиационной аварии? Для этого используют так называемую шкалу INES. Она делит аварии на семь уровней. Нас интересуют самые серьёзные — с 5-го по 7-й уровень. Те, что приводят или могут привести к смертельному облучению многих людей. Причём не только персонала аварийного объекта, но и населения.
Шкала INES
Аварии высшего, седьмого уровня называют глобальными. Сильный выброс радионуклидов, тяжёлые последствия для здоровья населения и окружающей среды, возможно, даже в соседних странах. Таких аварий за всю историю случилось всего две, и обе на АЭС: в 1986 году в Чернобыле и в 2011 году в Фукусиме.
Аварии шестого уровня называют серьёзными. Чтобы ликвидировать их последствия, требуются полномасштабные мероприятия по восстановлению (укрытие, эвакуация и прочее). Единственная авария шестого уровня случилась в 1957 году в СССР на производственном объединении «Маяк». Это закрытый город Челябинск-65, ныне Озёрск Челябинской области. Радиоактивное загрязнение, так называемый ВУРС — Восточно-Уральский радиоактивный след, — накрыло огромную территорию. При допустимой дозе техногенного облучения 0,001 зиверт проживавшие на следе получили дозы в 500 раз выше (второй столбик справа на рисунке[2][2]).
Да, дозы меньше одного зиверта (1 Зв) не приводят к лучевой болезни, но увеличивают шансы раковых заболеваний.
Пятый уровень — радиационные аварии с широкими последствиями. Здесь требуются частичные мероприятия по восстановлению. За всю историю было четыре таких аварии.
Крупнейшая радиационная авария в Европе случилась в 1957 году в британском городе Уиндскейл. Англичане так расстроились, что стёрли это название со всех карт. Вместо Уиндскейла теперь повсюду - Селлафилд.
Британский завод по переработке ОЯТ "Magnox" в Селлафилде
Самая интересная для нашей темы, то есть «грязной бомбы» — другая авария пятого уровня. Она способна перевернуть существующие представления об оценке радиационной опасности. Об этом событии мы побеседуем позднее.
Шкала INES устанавливает уровень уже случившейся аварии. А можно ли оценить степень угрозы заранее? Одно дело — возможная авария на АЭС. Совсем другое — облучение врача или пациента в рентгеновском кабинете. И там, и там — радиация или, как сейчас принято говорить, ионизирующие излучения. Но радиационные последствия будут разными.
Говоря об оценке опасности, нам не обойтись без такого понятия, как риск. До этого мы рассматривали только одну сторону опасности — тяжесть последствий. Но важно и другое: насколько часто происходят опасные события. Хиросима и Нагасаки, Чернобыль и Фукусима — очень тяжёлые случаи. Зато редкие, можно сказать — единичные. А вот рентгеновскому облучению подвергается — только в России — сто миллионов людей. Ежегодно! Зато дозы облучения здесь маленькие. Но как понять, что опасней: Чернобыль или флюорография? Для ответа на этот вопрос как раз и рассчитывают риски.
Риск — это произведение. Вероятность нежелательного события, умноженная на тяжесть его последствий.
Вроде бы ничего сложного, но…
Начнём с вероятности. Это шанс, что событие — авария или диверсия — случится. Какие шансы, скажем, что ядерный реактор взорвётся? Или того, что террористы сбросят «грязную бомбу»?
А тяжесть последствий — это ответ на другой вопрос: что на кону? Какие при этом будут жертвы? И экономический ущерб — при самом худшем сценарии? Миллионы рублей или десятки миллиардов долларов?
Обойдёмся без сложных расчётов: скоро вы убедитесь, насколько лукавы любые цифры. Оценивать вероятность и тяжесть мы будем, что называется, на глазок: низкая, средняя, высокая.
А для начала попробуем ответить на вопрос: почему обе аварии седьмого, высочайшего уровня случились на атомных электростанциях? Казалось бы, уж с мирным-то атомом всё должно быть в порядке. Теоретически вероятность аварий седьмого уровня на АЭС не превышает одной миллионной. Таких аварий попросту не должно быть. Но… Странно, не так ли?
Любая странность — это подсказка, ведущая к истине.
Что же не так?
Чтобы понять это, предлагаю взглянуть на одну публикацию. Всего лишь реферат тогда ещё студентки Уфимского государственного авиационного технического университета Е. Е. Лифановой[3][3]. Но до чего сильная работа! Она не оставляет камня на камне от наукообразных расчётов вероятностей и рисков аварий на АЭС. Какая может быть оценка вероятности, если не учитывать человеческий фактор?
Цитирую:
«Чернобыльская была единственной АЭС, на которой ни директор, ни главный инженер не являлись специалистами-атомщиками. Рассказывают, что первый хорошо разбирался в паровых турбогенераторах, главный инженер попал на АЭС с должности начальника электроцеха. Как и директор, профессионального атомного образования и опыта работы он не имел, зато до поступления на ЧАЭС приобрел большой опыт работы по подключению коровников и свинарников к районным электросетям. Однако в те времена было очень престижно работать на АЭС, а ещё престижнее руководить ими. Зарплата по тем временам на АЭС была заметно выше, чем на ГЭС или ТЭС. И материальные блага в атомной энергетике сыпались на сотрудников более густо, чем в других отраслях. Министерство энергетики стало заполнять штаты быстро строящихся АЭС не профессионально подготовленными кадрами, а «своими» людьми — специалистами по турбинам, пару, водоподготовке, электричеству, механике и т. п.»