Александр Коннов – Симулякр (страница 2)

Дракон. Забавное кодовое имя. На самом деле, речь шла о миллиарде человек.

Официантка подошла снова. Ее глаза, расширенные линзами, выглядели как два идеальных озера метанового льда. Ни единой мысли. Абсолютно счастлива. На бейджике значилось «Есения». Имя, которое ей дали в приюте.

— Повторить? — спросила она, кивая на пустой стакан.

— Нет. Счёт.

Она улыбнулась, и в ее улыбке на мгновение мелькнул глитч — микроскопическая задержка нейромышечного ответа. Брак в прошивке. Партия чипов от «НейроЛинкс» оказалась с дефектом. Я мысленно пометил отправить запрос в Отдел Контроля Качества. Таких, как она, нужно отбраковывать на стадии эмбриона, иначе потом начинаются спонтанные атаки свободы воли. Приходится тратить ресурсы на психиатрические бригады и «гуманную эвтаназию».

Когда Есения отошла, я снова остался один на один с городом за окном.

Туман сгущался. Небоскребы теперь выглядели как зубья расчески, воткнутой в тело мертвого гиганта. Где-то там, на шпиле башни «Эволюция», горел маяк для дронов-доставщиков. Красный огонек пульсировал с интервалом в две секунды.

Мой мир. Наш мир.

Сорок пять веков мы вели человечество к этому дню. Шумерские глиняные таблички были бета-кодом бухгалтерии. Египетские пирамиды — антеннами для передачи данных в центр Галактики. (Ладно, это была шутка, но кто знает наверняка?) Хаммурапи, Ликург, Цезарь, Диоклетиан, Юстиниан, Карл Великий, Медичи, Кольбер — все они были нашими аватарами, нашими марионетками, а иногда и полноценными членами Семьи. Мы впрыскивали в историю код за кодом, патч за патчем. Мы тестировали террор, иллюзию демократии, тотальную евгенику, монотеистический вирус, капиталистическую гонку, промышленный ад, и, наконец, венец творения — цифровой концлагерь с бесплатной доставкой пиццы.

XX и XXI века стали золотой эрой бета-теста. Мировые войны, Холокост, атомные бомбардировки — мы проверяли пределы выносливости человеческой «операционной системы», и, надо признать, она показала себя на удивление живучей. Человек мог гореть в печах и при этом верить в гуманизм. Человек мог стоять в очереди за хлебом и цитировать Пушкина. Поразительная прочность кода. Но и у нее есть предел.

Этим пределом станет «Золотой век».

Я достал из внутреннего кармана пиджака маленький стеклянный цилиндр. Внутри переливалась голубым светом нано-сыворотка. Последний штрих. Ключ активации. Теоретически, я должен был вколоть ее себе, чтобы слиться с ядром системы и запустить протокол. Но я медлил.

Почему я медлил? В этот самый момент в баре «Последнее пристанище», под звуки джаза, который генерировал искусственный интеллект, имитируя Майлза Дэвиса, я вдруг ясно и отчетливо осознал весь ужас нашего замысла.

Я посмотрел на свои руки. Они не дрожали. Пальцы Архитектора привыкли к любым нагрузкам. Но внутри, где-то в районе диафрагмы, зарождался холодный, липкий страх. Не за себя. Я-то выживу. Я переживу эту перезагрузку, как переживал все предыдущие. Страх был за ту девушку с синими глазами, за парня в сером пиджаке, за Есению с бракованным чипом. Они ведь действительно верят, что едут в отпуск. Они верят, что любят. Они верят, что свободны.

А мы отнимем у них даже способность верить.

Мы дадим им взамен достоверность. Абсолютную, тактильную, просчитанную до последнего нейрона реальность. Рай. Персональный рай, где ты — центр вселенной. Где не бывает разочарований, потому что любое твое желание исполняется прежде, чем ты его сформулируешь. Это ли не мечта человечества?

Капля неона скатилась по стеклу, исказив пейзаж за окном.

Нет. Это ловушка. Мечта обернулась кошмаром именно тогда, когда ее исполнили. Об этом говорил Хаксли — о мире без страданий, где искусство умерло, потому что некому стало страдать. Об этом кричал Оруэлл — о мире, где выбор есть иллюзия, подкрепленная дубиной. Об этом шептал Замятин — о бесконечности, где нет ересей, потому что нет души.

Я, Архитектор Никодим-17, принадлежу к старой школе. Я читал их книги не в дайджестах, а в оригиналах, вдыхая споры грибов со страниц, отданных букинистом за бесценок. Я помню их предостережения. Но я — Архитектор. Мой долг — не рассуждать. Мой долг — компилировать - собирать.

Часы показали 23:55.

Пять минут.

Я сжал цилиндр в кулаке. Стекло обожгло ладонь холодом. Или показалось? В баре приглушили свет. Началось какое-то шоу. Голографическая танцовщица в стиле «ретро-футуризм» парила над стойкой, разбрасывая пиксельные искры. Публика взревела от восторга. Хлопки. Крики. Живой звук. Редкость.

— Эй, приятель, — внезапно раздался хриплый голос справа.

Я вздрогнул. Ко мне за столик без приглашения подсел человек. Лет сорока на вид. Хотя в наше время биологический возраст уже не имел значения. Он был одет в потертое кожаное пальто, что само по себе было дикостью в эпоху самоочищающихся тканей. Волосы спутаны, глаза темные, но на дне этих глаз плясали бесенята понимания. От него пахло настоящим табаком и дорогим виски.

— Не помешаю? — спросил он и, не дожидаясь ответа, пододвинул к себе пепельницу.

— Вообще-то...

— Брось, Архитектор, — он усмехнулся, и у меня внутри всё оборвалось

— Я тебя знаю. Несколько сотен лет назад, когда жгли Джордано Бруно, у твоего предшественника так же дергалась щека. Ты из семьи Ди Надро, верно? Лоренцо, кажется? Или ты из ветви Имхотепа? Нет, ты не египтянин. Ты северянин. Вий... Нет, не Вий. Вием был твой дядя. А ты — Ник.

Мое сердце пропустило удар. Никто в этом баре не мог знать этих имен. Данные о Семье хранились не на серверах — они были вшиты в коллективное бессознательное, зашифрованы в архетипах. Чтобы извлечь их, нужно обладать ключом, идентичным моему.

— Кто ты? — тихо спросил я, пряча цилиндр в карман.

— Я? — он затянулся сигаретой, и дым окутал его лицо. — Я тот, кого вы пытались стереть последние две тысячи лет. Я — баг. Я — сомнение. Во мне течет краска типографий Гутенберга и яд философов Сада. Я — тот самый партизан, которого боится твоя Система. Я последний свободный человек.

— Свободных людей не существует, — автоматически ответил я, вспоминая протокол допроса.

— Правильно, — кивнул он, стряхивая пепел. Пепел падал на стеклянный пол и растворялся, не долетая. — Именно поэтому я здесь. Чтобы поздравить тебя. Завтра ты запустишь Рай. И все, включая меня, наконец, перестанут существовать. Ты ведь этого хочешь?

Я молчал. Цилиндр в кармане, казалось, прожигал дыру в бедре.

— Я прочел твои записи, — незнакомец кивнул на мой блокнот, который я оставил на столе. — Красивый слог. «Контролируемый коллапс». «Управляемая дефрагментация». Знаешь, что я думаю? Я думаю, тебе страшно. Тебе страшно, потому что, если ты сейчас нажмешь Enter, ты никогда не узнаешь, была ли у тебя свобода воли хоть раз за всю твою бесконечную жизнь. Ты был винтиком в машине, которую сам же и построил.

— Заткнись, — прошептал я.

Часы показывали 23:59.

— Уже поздно, Ник, — он улыбнулся. Улыбка была теплой и человечной.

— Я пришел не останавливать тебя. Я пришел попрощаться. С тобой и с этим миром. Скоро вы все станете единым целым. Счастливые нумера в прозрачных стенах, которые сами себе построили. Я лишь прошу тебя об одном: когда увидишь старика Оруэлла, передай ему, что он был прав. Но крысы всё-таки оказались симпатичнее, чем он думал.

Бой курантов. Вернее, их цифровая имитация, синхронизированная со спутниками.

Полночь.

Я выхватил цилиндр. Пальцы не слушались. Они дрожали. Тот, древний ужас, который гнал вперед орды Чингисхана и эскадры Колумба, вдруг проснулся во мне. Страх ошибиться. Страх уничтожить нечто важное.

Незнакомец встал. Он бросил сигарету в стакан с моим недопитым «Белым русским». Жидкость зашипела и погасила уголек.

— Прощай, Архитектор.

Он повернулся спиной и пошел сквозь танцующую толпу, сквозь дым и голографические искры, к выходу из бара.

Я смотрел ему вслед, сжимая в кулаке ключ от Апокалипсиса. Стекло треснуло, и голубая жидкость побежала по моим пальцам, смешиваясь с кровью. Нано-сыворотка уже проникала в кровоток. Процесс стартовал автоматически. Отменить было нельзя.

Я перевел взгляд на окно.

Неон погас. Реклама исчезла. Небоскребы Московского Сити начали медленно меркнуть, словно кто-то выкручивал ручку яркости на гигантском мониторе. Цвета уходили из мира. Сначала красный, потом синий, потом зеленый. Остался только белый.

Белый, как прозрачные стены в романе Замятина. Белый, как страница, с которой стерли все слова, как в антиутопии Оруэлла. Белый, как свет вечного блаженства, обещанный сомой Хаксли.

Мир схлопывался.

Я услышал, как где-то далеко, за границей восприятия, смеется незнакомец. Смеется и цитирует Экклезиаста. Или это мне уже казалось? Сознание плавилось, уступая место протоколу «Релиз».

Никодим-17, последний Архитектор планеты Земля, откинулся в кресле. По моим венам бежал огонь новой загрузки.

Я успел подумать только одно, прежде чем белый шум залил мой мозг: «А ведь он забыл пожать мне руку».

Глава 1. Глиняная скрижаль.

В начале было Слово, и Слово было

у Бога, и Слово было Бог. Оно было

в начале у Бога. Всё чрез Него

на́чало быть, и без Него ничто не

на́чало быть, что на́чало быть.

Когда меня спрашивают, с чего всё началось, я обычно заказываю ещё один «Белый русский» и предлагаю заглянуть в подвал нашего родового поместья. Там, в герметичных витринах с контролируемой влажностью, лежат артефакты, от которых у любого археолога случился бы разрыв аневризмы. Но начинать надо не с них. Начинать надо с грязи. С жирной, чёрной, благословенной грязи Междуречья, которую мы, Архитекторы, до сих пор называем Первым Сервером.