Александр Коньков – Собери меня (страница 3)

«Слишком поздно, друг мой, – прозвучал в ответ ледяной, спокойный мысленный голос. – Мы уже давно в одной лодке. А на горизонте, я тебе скажу, приближается очень, очень большой шторм. Приберись получше. Скоро гости.»

Его резко, неудержимо затошнило. Он едва успел добежать до раковины на кухне и, судорожно согнувшись, выплеснул наружу все содержимое своего пустого, сжавшегося в спазме желудка. После этого он несколько минут сидел на холодном кафельном полу, обняв колени, и трясся мелкой, неконтролируемой дрожью. Это уже нельзя было списать на галлюцинации или игры разума. Это была целенаправленная, осмысленная, поисковая деятельность. Кто-то другой использовал его руки, его компьютер, его время. И цели этого «кого-то» были до ужаса ясны и оттого еще более пугающие.

С новым, отчаянным упорством обреченного он продолжил обыск. Теперь он не просто перебирал бумаги – он искал тайники. За батареей отопления, под оторвавшейся подкладкой старого кресла, в ложном дне выдвижного ящика письменного стола. И его поиски увенчались успехом. Он нашел не просто ключ. Он нашел целый дневник.

Маленькая, в темном кожаном переплете записная книжка, туго набитая листами. Он никогда не видел ее раньше в своей жизни. Рука дрожала, когда он открыл ее наугад. Почерк V был размашистым и агрессивным, но здесь он был еще и быстрым, неистовым, словно мысли неслись с такой скоростью, что едва успевала рука.

«…он слаб. Его мораль – это цепь. Она держит нас на дне, пока они сверху решают, когда нам можно сделать вдох. Я перережу эти цепи. Я уже точил лезвие. Скоро. Очень скоро…»

«…Макаров. Имя-призрак. Чувствую его запах за километр. Стальной и формалин. Он знает. Но знаю и я. Знаю, где его кости тонкие. Нужно лишь найти правильный рычаг…»

«…эксперимент не был ошибкой. Ошибкой была их наивная попытка создать идеального солдата, не дав ему права выбирать мишень. Они дали оружие мне. Они просто не знали, что я возьму его в свои руки и сам решу, кто достоин пули…»

Алексей листал страницы, и ему становилось все хуже. Холодный пот струился по его спине. Это не была болезнь. Это был заговор. Заговор внутри его собственного черепа. V не просто существовал – он мыслил, анализировал, планировал. Он ненавидел. Он готовился к войне, и Алексей был всего лишь телом, которое он собирался использовать в качестве орудия. Он читал, и его собственная жизнь, все его «странности» и «провалы», обретали новый, зловещий смысл. Это был не его путь. Это был маршрут, по которому его вел другой.

В кармане старого пиджака, висевшего в шкафу, он нашел ключ. Обычный стальной ключ, от какого-то неизвестного замка. И к нему был приклеен крошечный, аккуратно вырезанный кусочек бумаги с нанесенными на него координатами GPS. Это уже было не скрытой угрозой, а откровенным, наглым вызовом.

Исчерпав все физические доказательства, он попытался сделать последнее, что пришло ему в отчаявшуюся голову, – позвонить бывшей жене, Елене. Может, голос другого, нормального человека, вернет его к реальности, станет якорем? Он набрал номер, и она ответила почти сразу, ее голос прозвучал настороженно.

– Алло?

Но, прежде чем он успел открыть рот, его собственный голос, плоский, холодный и абсолютно чужой, прозвучал у него в голове, заполнив собой все пространство:

«Скажешь ей хоть слово – и я возьму на себя труд подробно, в красках, используя твои же голосовые связки, рассказать ей, что ты на самом деле думаешь о ее новом "идеальном" муже. О его слабостях. И о ее. Ты хочешь этого?»

Он замер с телефоном у уха, слушая ее нарастающее, раздраженное: «Алло? Алексей, ты там? Это ты? Что случилось?»

Он не мог издать ни звука. Его, голосовые связки были парализованы, горло сжато чужой, железной волей. Он чувствовал, как по его лицу катятся слезы бессилия. Он был заложником в собственном теле.

– Прости, – наконец выдохнул он, и это слово далось ему невероятным усилием. – Я… ошибся номером.

Он бросил трубку, отшвырнув телефон прочь, как раскаленный уголь. Это была полная и безоговорочная капитуляция.

И только тогда, в гробовой, давящей тишине своего окончательного поражения, он услышал это. Не насмешливый голос, а нечто иное, гораздо более жуткое. Звук. Едва уловимый, ритмичный, металлический скрежет, доносящийся как будто бы изнутри, из самых глубин его черепной коробки. Словно кто-то точил лезвие ножа прямо у него в голове. Этот леденящий душу звук длился несколько секунд и так же внезапно стих.

И тут его собственная правая рука, без малейшего приказа с его стороны, резко дернулась, поднялась и легла на поверхность стола ладонью вниз. Пальцы его вытянулись, с силой прижались к запыленной древесине. Это было не просто движение – это был жест. Жест хозяина, ставящего печать.

Затем, так же внезапно, рука снова стала его, подконтрольной.

Но на столе, на пыльной поверхности, его пальцы оставили четкий, нестираемый отпечаток. И пока он смотрел на него, не в силах пошевелиться, из старого, почти зажившего пореза на его ладони, того самого, от зеркала, медленно выступила и упала в самый центр этого отпечатка единственная капля крови. Алая, теплая, живая. Она растеклась по серой пыли, образуя крошечное, идеально круглое кровавое озерцо, ровно посередине следа его собственной, предавшей его руки.

В этот раз тьма, которая накатила на него, была не провалом, а бегством. Единственным доступным убежищем от кошмара, который отныне был его реальностью.

Глава 3. Первая кровь

Сознание возвращалось обманчиво мягко, как волна, накатывающая на песок. На несколько блаженных секунд Алексей забыл. Забыл о записках, о разбитом зеркале, о чужой улыбке. Затем реальность ворвалась в его мозг тремя шокирующими сигналами, пробившимися сквозь пелену беспамятства.

Первый – боль. Не тупая ломота похмелья, а острая, режущая, пульсирующая боль в правой ладони, живая и неумолимая.

Второй – запах. Тяжелый, медный, сладковато-тошнотворный запах свежей крови, въевшийся в воздух.

Третий – тактильное ощущение. Влажная, липкая прохлада на простыне под его рукой, ужасающе реальная.

Он лежал на спине, не в силах открыть глаза, пытаясь отстроиться от этого сенсорного ада. Последнее, что он помнил, – это падение в обморок в гостиной, глядя на кровавый отпечаток своей же руки. Как он оказался в кровати?

Он заставил себя приподнять веки. Свет, пробивавшийся сквозь плотные шторы, был тусклым, серым. Рассвет или пасмурное утро. Он медленно, с замиранием сердца, повернул голову и посмотрел на свою правую руку.

Она лежала на простыне ладонью вверх. И посредине ладони, пересекая линии судьбы и сердца, зияла свежая, глубокая рваная рана. Она была длиной в несколько сантиметров, ее края были неровными, воспаленными, будто работу не закончили, а бросили на полпути. Из нее сочилась алая, живая кровь, пропитывая белье темно-красным пятном, медленно расползавшимся, как ядовитый цветок.

«Не зеркало…» – промелькнула в голове первая ясная мысль, холодная и тяжелая. «Это не от осколка. Это… что-то другое. Это порез от лезвия».

Он сел на кровати, и мир поплыл. Голова была тяжелой, ватной. Он поднес левую руку к лицу, пытаясь стереть оцепенение, и его пальцы наткнулись на что-то шершавое и липкое на щеке. Засохшую кровь. Не его. Он почувствовал это интуитивно, с животным ужасом. Чужую.

Страх, острый и холодный, пронзил его, вытесняя остатки сна. Он свесил ноги с кровати, и его босые ступни коснулись чего-то холодного и твердого на полу.

Он посмотрел вниз.

На полу, рядом с кроватью, лежал нож. Большой, с широким клинком, в потрескавшейся кожаной ножнах. Охотничий нож его отца, который, как Алексей был уверен, много лет пылился где-то на антресолях. Теперь он лежал здесь, на полу его спальни, как обвинение. Клинок был извлечен из ножен не до конца, и на его матовой стали, у самой рукояти, алели темные, запекшиеся пятна. Крови.

В горле встал ком. Дыхание перехватило. Он не помнил. Он не помнил абсолютно ничего. Весь промежуток времени после обморока был сплошным черным провалом, зияющей пустотой, в которой не было ни мыслей, ни образов, ни ощущений. Только эта рана. Только этот нож. И запах.

С адреналиновой дрожью, поднимавшейся от самых пят, он сорвался с кровати, схватил нож и побежал в ванную, запирая за собой дверь на защелку. Он сунул раненую руку под струю ледяной воды. Боль вспыхнула с новой силой, заставив его застонать, но вода смывала кровь, обнажая ужасную реальность пореза. Он намотал на ладонь кусок марли, стараясь не смотреть на свое бледное, искаженное паникой отражение в зеркале.

«V!» – мысленно крикнул он, впиваясь взглядом в свои собственные глаза в отражении. «Что ты сделал? Что мы сделали?»

В ответ – лишь настороженная, зловещая тишина в его голове. Но он чувствовал его. Как тяжелый, холодный груз на задворках сознания. Как спящего зверя, который только что показал когти и теперь вылизывал их.

Он вернулся в спальню, пряча окровавленный нож и окровавленную марлю в дальний угол шкафа, за грудой старого белья. Его руки дрожали. Ему нужно было привести в порядок комнату, убрать все следы… следы чего? Он даже не знал, что произошло. Он был соучастником в преступлении, о котором ничего не ведал.

Он сорвал окровавленную простыню с кровати, свернул ее в тугой, неопрятный комок и сунул под матрас. Пятно на матрасе он прикрыл одеялом. Его действия были лихорадочными, нелогичными. Он был как преступник, заметающий следы, не зная, в чем его обвинят.