Александр Коньков – Собери меня (страница 2)

– V? – его голос прозвучал как скрип ржавой двери, шепотом, полным ужаса и отчаянной надежды, что это все же галлюцинация, плод его переутомленного мозга.

Он сжал кулаки, пытаясь ощутить свое тело, свою власть над ним. «Это мое лицо. Мои губы». Он мысленно приказал губам сомкнуться, почувствовал, как напряглись мышцы.

И тогда его собственное отражение ответило ему.

Уголки губ на лице в зеркале медленно, плавно поползли вверх. Это была не его улыбка. Не радостная, не смущенная, не вежливая. Это был оскал. Спокойный, уверенный, почти что собственнический. Улыбка хищника, который только что позволил своей добыче увидеть его клыки, зная, что бежать ей уже некуда. Алексей не чувствовал этой улыбки на своих губах. Он чувствовал лишь ледяной ужас, парализующий и абсолютный. Это было не галлюцинация. Это была оккупация.

Он отшатнулся от зеркала, спина его с силой ударилась о противоположную стену прихожей. Он провел рукой по своему лицу – его губы были плотно сжаты. Но в зеркале… в зеркале они все еще улыбались. Шире. Наглее.

– Нет… – простонал он. – Это невозможно.

Отражение медленно, с вызовом, подняло руку и поманило его пальцем. Иди сюда.

С криком, в котором смешались все, его страх, ярость и отчаяние, Алексей ринулся вперед и ударил кулаком по зеркалу. Хрустальный звон оглушил его. Осколки стекла, словно слезы, брызнули во все стороны, впиваясь в его костяшки тонкими, острыми лезвиями. Боль была острой, реальной, почти желанной. Он стоял, тяжело дыша, глядя на свою искромсанную руку и на разрушенное отражение, теперь состоящее из десятков искаженных, улыбающихся осколков. Из порезов на руке сочилась алая, горячая кровь. Его кровь. Кровь, которую они делили с этим… существом.

Он рухнул на колени среди осколков, не чувствуя новой боли. Тишина снова сгустилась вокруг, нарушаемая лишь его прерывистым дыханием и тиканьем часов, которое теперь казалось отсчетом последних секунд его старой жизни.

Он кое-как перевязал руку обрывком старой футболки, нашел в шкафу почти полную бутылку виски – ту самую, которую, как он теперь понимал, купил не он – и сделал несколько долгих, обжигающих глотков. Алкоголь ударил в голову, притупив остроту кошмара, но не изгнав его. Он дополз до дивана и повалился на него, не в силах бороться с накатывающей волной забытья.

Его сон был беспокойным, наполненным обрывками чужих воспоминаний. Он видел незнакомые улицы с вывесками на неизвестном языке, чувствовал вкус крови и пороха на своих губах, слышал крики, которые заставляли его сжимать кулаки даже во сне. И сквозь весь этот хаос проступало одно – чувство абсолютной, тотальной власти. Чувство, которое было ему так чуждо.

Алексей проснулся через несколько часов от собственного стона. За окном была все еще ночь. Голова раскалывалась, тело ныло, а перевязанная рука горела огнем. Он лежал в темноте и смотрел в потолок, и новое знание медленно оседало в нем, тяжелое и неотвратимое, как свинец.

Он думал не о том, что он сумасшедший. Все было гораздо страшнее. Он думал о том, что он – не один. Что его тело – это общежитие. Что его прошлое – отравленный колодец. И что его будущее… у будущего, оказывается, уже есть хозяин. И это не он.

Он никогда не был в этой квартире один. И теперь, когда завеса спала, он понимал, что одиночество было бы несравнимо лучшей участью.

Глава 2. Эхо в пустоте

Солнечный свет, резкий и безразличный, резал глаза, заставляя веки смыкаться в мгновенной, животной боли. Алексей лежал на диване, не в силах пошевелиться. Тело было тяжелым, чужим, налитым свинцом похмелья и непрожитого ужаса. Каждый мускул ныл, в висках отдавался тяжелый, мерный стук – похожий на удары молота о наковальню. Он провел языком по сухим, потрескавшимся губам и почувствовал знакомый металлический привкус – привкус вчерашней крови.

Память возвращалась обрывками, как кадры из испорченной пленки. Яркие вспышки: осколки зеркала на полу, разбросанные повсюду. И улыбка. Та самая, чужая, извращенная улыбка в его собственном отражении. Записки. Сотни записок, вываливающиеся из старых папок, как ядовитые змеи.

«V».

Имя отдалось в его сознании глухим ударом гонга, заставив содрогнуться. Он застонал, низко и безнадежно, и медленно, преодолевая сопротивление каждой мышцы, сел.

Гостиная предстала в утреннем свете во всем своем неприкрытом безумии. Пол был усыпан осколками стекла, сверкавшими на паркете, словно слезы. Повсюду валялись разбросанные бумаги, папки, блокноты – немые свидетельства его вчерашней лихорадочной работы. Воздух был густым и спертым, пахнущим пылью, старыми чернилами и перегаром. На полу, рядом с диваном, стояла почти пустая бутылка виски. Он не помнил, чтобы допивал ее. Во рту действительно было сухо и горько.

«Сон. Это должен быть сон», – упрямо твердила одна, еще здравая часть его мозга, цепляясь за спасительную соломинку рациональности. «Нервный срыв. Переутомление. Клиническое дело диссоциативного расстройства. Ты же читал об этом. Твой мозг, доведенный до предела, просто создал сложный защитный механизм. Персонифицировал тревогу. Это лечится».

Он посмотрел на свою правую руку. Она была чистой, лишь несколько мелких царапин от осколков, уже подсохших. Но он ясно помнил, как со всей силы ударил кулаком по зеркалу. Помнил острую, жгучую боль. Была ли она реальной? Или его мозг столь искусно генерировал ложные воспоминания, вплетая их в узоры реальных событий?

Собрав всю свою волю в кулак, он поднялся с дивана. Ноги подкосились, закружилась голова. Он пошел в ванную, старательно переступая через осколки, словно через минное поле. Маленькое зеркальце над раковиной было целым и невредимым. Он посмотрел в него, вглядываясь в свое изможденное, осунувшееся за ночь лицо, в свои запавшие, уставшие глаза с огромными темными кругами.

– Это я, – прошептал он, и его голос прозвучал хрипло и неуверенно. – Только я. Здесь никого нет.

Отражение молчало. Никаких улыбок, никаких посторонних движений. Лишь тень панического страха и полного изнеможения в глубине зрачков. Может, и правда, ему все почудилось? Сознание, доведенное до крайней точки, способно на самые изощренные и пугающие фокусы.

Он решил провести решающий эксперимент. Проверить все. Если это галлюцинации – они не оставят физических, осязаемых следов. «Синдром самозванца», – вдруг вспомнилось ему из старого учебника по психиатрии. Ощущение, что твои собственные действия, мысли и чувства принадлежат не тебе. Вот что это было. Сейчас он докажет себе, что это всего лишь субъективное ощущение, не более того.

Первым делом он нашел совок и веник и принялся тщательно выметать осколки зеркала. Каждый кусочек стекла, звеня, падал в металлическое мусорное ведро, и с каждым звоном ему становилось чуть легче, чуть спокойнее. Он наводил порядок. Убирал последствия своего временного помешательства. Возвращал себе контроль над реальностью. Он старался не вглядываться в осколки, просто убирал мусор, механически, бездумно. Он почти убедил себя, что все позади, когда его палец, скользнувший по обратной стороне крупного осколка, нащупал не случайный скол, а четкие, глубокие, царапающие борозды. Сердце его снова затрепетало, как пойманная в силок птица. Медленно, словно разминируя бомбу, он повернул осколок к свету, идущему от окна.

Это был не просто череп. Это был его череп. Худой, с его же высоким лбом и выступающим, упрямым подбородком. Схематично, но безошибочно узнаваемо. И в левой глазнице – не абстрактная точка, а крошечная, идеально выцарапанная острым предметом латинская буква «V».

Рациональность дала первую глубокую, оглушительную трещину. Он швырнул осколок в ведро, и звон разбитого стекла показался ему злобным, торжествующим смехом. «Совпадение, – яростно, почти вслух прошептал он. – Парейдолия! Мой мозг просто проецирует знакомые образы…»

Он ринулся к ноутбуку, стоявшему на столе. Ему нужно было найти научную статью, объясняющую этот феномен. Его пальцы дрожали, сбивались, трижды он ошибся с паролем. Наконец, экран зажегся. И первое, что он увидел, – иконка открытых вкладок в браузере. Их было штук десять. Он всегда закрывал браузер полностью. Это было его железным правилом.

С липким, растущим ужасом он двинул курсор и открыл первую вкладку.

«Методы подавления доминирующей личности».

Вторая.

«Самый прочный и быстросхватывающийся цемент. Обзор марок».

Третья.

«Расписание мусоровозов в районе Заречья. Карта маршрутов».

Алексей отшатнулся от экрана, как от раскаленного железа. Это был не он. Это не мог быть он. Он смотрел на эти строки, и они были ему так же чужды, как язык древних шумеров. Его профессионализм как психолога кричал: «Амнезия! Диссоциация!». Но его внутреннее, интуитивное «я» знало правду. Это была не потеря памяти. Это была кража.

И в этот момент, в полной тишине комнаты, его собственный голос, низкий, насмешливый и абсолютно чужой, прозвучал у него в голове. Не снаружи. Именно изнутри черепа.

«Ну что, Алексей? Убедился? Или тебе еще что-то нужно показать?»

Он закричал. Не от страха, а от ярости, от бессилия, от невыносимой реальности происходящего. Он схватился за голову руками, пытаясь вырвать оттуда этого незваного гостя.

– Убирайся! Убирайся из меня!