Александр Кончаков – Человек без ярко выраженных недостатков (страница 1)
Александр Кончаков
Человек без ярко выраженных недостатков
– Расскажите, какой вы?
Я смотрел на женщину перед собой и молчал. Думал. Какой я? Хороший. Правильный. Положительный. Работающий. Не жадный. Заботливый.
И никому, блядь, со всей этой хорошестью, правильностью, положительностью, заботой, работой и щедростью – не нужный.
Часть 1
1
Я смотрел из окна на свою подружку-пятиклассницу, портфель которой уже год носил после уроков, сосредоточенно перепрыгивающую лужи во дворе и не мог поверить своим глазам: я ждал ее возвращения от бабушки всё лето! Мы письма друг другу писали! И вот она, с хвостиком, в куртке, полосатых колготках и резиновых сапожках, гуляет – а за мной не зашла. В смятении, я быстро собрался, спустился, подбежал к ней, напряженно-радостный, надеясь на что-то, легко все объясняющее: привет! И столкнулся с абсолютным равнодушием в ответ: ага, привет.
Потом я, как водится, очень страдал. В подъезде и на крыше, где мы часто с ней гуляли, исписал стены огромными «Почему?», надеясь, что она увидит.
Тогда я понял, что женщины – существа коварные и непонятные, а Жюль Верн куда интереснее. И стал читать. Читал я очень много и с удовольствием. Благодаря фонарику ночами под одеялом, узнал массу увлекательных и захватывающих историй, правда взамен обзавелся чудовищными очками. Спасало только то, что в те времена они были чудовищные у всех.
Через пару лет, зимним вечером, сидел я дома – разочаровавшийся в любви очкарик, с книгой. Вдруг в дверь позвонили, что вызвало у всех домашних недоумение: мы никого не ждали. Открываю я тяжелую металлическую дверь, отгораживающую наш этаж от прочих, и ошарашенно смотрю на стайку улыбающихся девчонок из моего и параллельного класса.
– Сашка, пойдем гулять?
Зима у нас всегда была холодной и снежной. И когда я, весь в снегу, с красной довольной физиономией вернулся с прогулки, я решил, что Жуля Верна, пожалуй, можно почитать и ближе к старости. Лет в двадцать. А сейчас есть занятия и поинтереснее.
2
Воспитывала меня мама. Отчим иногда пытался, исходя из своих понятий воспитания, но получалось у него плохо: я его не слушал, я его боялся. Воспоминания о жизни с ним у меня яркие, звучные, хлесткие. И страшные.
– У тебя ж уже есть краля? (та самая пятиклассница)
– Кто?
– Краля. Подружка.
– А. Есть.
Протягивая мне шестнадцатикилограммовую гирю:
– Занимайся, она ж мужика наверное хочет.
Не могу сказать, что он в данном случае был неправ, но от такой подачи жизненного материала я всегда внутренне съеживался, как тот самый друг крали в свете фар.
Бил он меня нечасто и за это я, как ни странно, обиды не держу, если уж получал от него, то косяк был серьезный.
И он был алкоголиком. Агрессивным, злым алкоголиком.
Однажды мы стояли на улице: я, мама, отчим. Мама была красивой, как в советских фильмах: красное пальто с широким поясом, темные локоны и шляпка. А может шляпки не было, и я ее себе придумал… Мама испугана, просит меня сбегать через несколько дворов, где жила ее сестра с мужем и привести дядю Валеру. Отчим, сжимая в кулаке конец пояса от пальто, цедит: «Давай, веди. Сейчас здесь будет море крови». На меня наваливается оцепенение: мне очень страшно за маму, но еще больше я боюсь "моря крови".
Мама у меня очень добрая и мягкая. Увы, она не всегда была такой и воспоминаний из раннего детства у меня очень мало: почти все они про темноту тесного санузла, ужас и боль от ремня. Я почти уверен, что было и много хорошего в моей той жизни, но я этого не помню. Помню темноту, ужас и боль. Она много раз уже просила у меня прощения за это. Я простил. Если ты когда-нибудь это прочтешь – правда простил, мам. Но других воспоминаний о моем детсадовском возрасте у меня нет и с этим я ничего поделать не могу.
Потом она стала очень хорошей мамой.
И иногда моя добрая мягкая мама оказывалась за дверью квартиры в домашнем халате, плачущая. От пинка отчима. А иногда наспех одевшаяся и обхватившая нас с сестрой – не дожидаясь пинка. Порой на лестничную клетку выскакивали соседи, пытаясь ей, нам, как-то помочь. От этого было невыносимо стыдно. Я даже благодарности не испытывал, таким жгучим был этот стыд. Пару раз была милиция. Но за рукоприкладство в семье у нас, по традиции, разве что пожурят, несильно. Часто мы по несколько дней жили у родственников, ожидая, пока отчим закончит очередной запой. Иногда мама прятала синяки от его рук.
И мама всегда, даже с какой-то необъяснимой извращенной гордостью, подчеркивала: но он меня никогда не бил! когда я был моложе и, наверное, безжалостнее, возражал ей: а синяки твои?! а она отвечала: ну схватить мог, толкнуть, но – не бил!
А я жил с раскаленной, выжигающей все внутри мыслью: никогда не быть похожим на него. И мне это удалось. И этот ориентир – единственное, за что я ему искренне благодарен.
И воспитывала меня мама в абсолютном уважении и поклонении женскому полу. Понятно почему. Это не та авторитарная мама, которая задавила сына. Нет, моя мама очень добрая и мягкая. Уступить место, подать одежду, помочь с сумкой, открыть дверь, угостить, подарить, поделиться – я это делаю всю жизнь, просто на автомате. И мне нравится, в частности этим, выделяться среди других мужчин. Да мне вообще всю жизнь нравилось выделяться, чего уж там.
3
Однажды в школе девочки не поздравили нас с 23 февраля. Незадолго до 8 марта я спросил пацанов: будем девчонок поздравлять? Пацаны единогласно решили, что раз не поздравили нас – то и они обойдутся.
А я не мог. Как это – не поздравить девочек? И поздравить один всех – тоже не мог, откуда ж у меня столько денег.
В параллельном классе учился мой друг. В классе у них было два парня и больше двадцати одноклассниц. Пошел я к нему за советом: как бы так, не воруя из дома драгоценности, суметь поздравить целый класс девчонок. Идея была великолепна: он решил испечь торт! Было решено печь три торта: два Сереге на его немалое количество женского пола в классе, и один мне. Печь мы, разумеется, не умели, поэтому сгоняли купили коржи, сделали крем масло со сгущенкой, перемазали коржи, посыпали тертым шоколадом: peace of cake, буквально!
На следующее утро, довольный и гордый собой, я вышел перед классом с тортом и поздравил всех девчонок с праздником. Я был красавчиком, а парни были раздавлены стыдом. Высказали мне, конечно, потом в том духе, что мог бы и их в долю взять. Ну так я предлагал, вы решили обижаться.
Я отлично писал сочинения, содержательно и с юмором. Учительница литературы, которая была и остается моей любимой учительницей, нередко просила меня прочитать сочинение вслух, перед классом. Все ржали, я кайфовал. Однажды я додумался начинать сочинение с «орфография и пунктуация авторские», от чего учительница заливисто хохотала, возмущаясь при этом: мне как тебе за грамотность оценку-то ставить?!
На уроках труда мы работали с металлом. Кому особенно везло, те работали на токарных станках или на фрезерном. А вот штрафникам – тем, кто опоздал, нарушал дисциплину, сломал резец токарного станка – тем доставалась рельса. Кусок самой обыкновенной натуральной рельсы. И ножовка. И ты стоял и два часа пилил рельсу. Вся мучительность такого наказания была не столько в монотонности, сколько в бессмысленности и бесполезности занятия. Бессмысленно, потому что эта рельса нахуй была никому не нужна, а если бы и была – распилить ее можно было куда проще и быстрее. А бесполезно, потому что за два урока по 45 минут полотно ножовки не углублялось в рельсу ни на миллиметр! Технически, конечно, углублялось, не могло не углубляться, но визуально ты не видел абсолютно никакого результата своих усилий. И однажды мне надоело пилить рельсу. Решил ли я не быть более штрафником? История успеха, но не моя. Я вспомнил, как сладко пахнет печеньем у девчонок на трудах, куда мы, чумазые, бегали с пацанами на перемене. И попросился ходить на труды к девчонкам! Согласовав этот вопрос со слегка ошарашенными классной, с обоими трудовиками и директором школы, я кардинально сменил род деятельности. Это было великолепно. Я больше не пилил рельсу, был окружен женским вниманием и первым пробовал все печенье. И, как ни странно, это я сейчас уже удивляюсь, такой выверт не нанес никакого ущерба моей школьной пацанской репутации.
Можно было бы сказать, что я нравился девочкам, но во взаимность не попадал, влюблялся сколь стремительно, столь и неудачно.
Темный зал школьной дискотеки, я, с замиранием сердца танцую с маленькой хрупкой одноклассницей с огромными темными глазами. И тут вдруг дрожащими пальцами нащупываю ее прохладную нежную кожу: ее блузка приподнялась, и я касаюсь ее талии прямо так, без ткани. Первый импульс: передвинуть руку, вернуть ее на куда менее волнующий шелк, но блин, она же не возражает. Улыбается мне. И я оставляю руку на ее коже, борясь с головокружением.
Разумеется, я моментально оказался в нее влюблен. Как парень неробкого десятка, на следующий день явился к ней домой с букетом цветов и горячим признанием в любви. А она отказала.
В 14 лет меня научили пить водку. Девушки. Я отдыхал с мамой и сестрой в санатории, а нашей соседкой оказалась развеселая студентка 18 лет, с невероятно красивой подругой на два года младше. Не очень понимаю, почему им было интересно со мной проводить время, однако ж проводили. И однажды, перед дискотекой, предложили выпить водки. Я водку никогда до этого не пил, о чем тут же, с некоторым волнением, и сообщил подругам. Меня научили, и я был поражен эффективностью этого напитка при минимальных затратах, как в плане объема, так и в плане денег.