Солнечных
Сандалет…
«Сказывают, раньше это было…»
Сказывают, раньше это было:
На сто верст болотных — ни души.
По ночам листву в лесу знобило.
Леший кашлял, филинов глушил.
В этот край, где каменеют скулы
Валунов, затерянных во мхах,
Из глубин Руси пришел сутулый,
Продубленный ветрами монах.
Кто он был — одной земле и ведать.
Голос тех времен доныне скуп.
И приткнулся у озерной вербы
Пахнущий сосновой щепкой сруб.
Все менялось в мире суетливом:
Свадьбы, тризны, войны здесь и там,
Как в морях приливы и отливы,
То звенели песни, то металл.
Но сюда, в дремотное молчанье,
Где в низинах стыли облака,
Звук мирской с рассветными лучами
Много лет еще не проникал.
Лишь когда отшельника не стало,
Вепс-полесник из неблизких мест
Над обрывом у ручья поставил
Суковатый и тяжелый крест.
С той поры хранятся в деревеньке
Без названья, так она мала,
Горсть монет — серебряные деньги,
Туесок да ржавая пила.
А еще видали, правда редко, —
Есть у бабки, старой, как Оять,
Та икона, что, по сказу предков,
Край лесной не может покидать.
На окладе стерлась позолота,
Почернел святого старца лик,
Он стоит у лунного болота,
Немощный, беспомощный старик.
Синевой подсвечены осины,
Звезд полна тяжелая вода,
Вот и понял он свое бессилье,
От чего уходит навсегда.
Вот и понял он, что есть на свете
Лишь одно бессмертие — земли…
Триста лет… Но так же чист и светел
Тонкий ствол, белеющий вдали…
«Мы оживляем прошлое с трудом…»
Мы оживляем прошлое с трудом.
Живем по общепризнанным законам.
Но сколько раз, щемящим и знакомым,
Приходит детство в постаревший дом.
И, очищая дочке апельсин,
Вдруг вспоминаешь это же движенье
И руки матери, а память — отраженье
Ее незабываемых морщин.
«Из детства очень просто уходил…»
Из детства очень просто уходил:
Крутились у дверей военкомата,
И о мальчишках, длинных и худых,
Вздохнула бабка, проходя: «Солдаты…»
И был смешон залатанный пиджак,
Разлет ушей из-под огромной кепки.
Я был зачислен в роту «салажат»,
В шестую роту танковой учебки. 
