Александр Колючий – Завод. Нулевой брак (страница 10)

Начальник цеха тяжело вздохнул и крепче сжал руль.

— Пятьдесят… Мать честная. На одних «особо важных работах» ты столько за неделю не поднимешь.

Я смотрел на пролетающие мимо пыльные тополя, прокручивая в голове вчерашний финал смены.

— Слушай, Петрович, — я повернулся к нему. — Вчера, как Костян уехал, к остановке черный «Патриот» подкатил. Наглухо тонированный. Постоял пару минут, будто сканировал меня, и сорвался. Что за танк? Кто на нем катается?

Петрович заметно напрягся.

— «Патриот», говоришь? С тонировкой? — начальник цеха тяжело вздохнул и покосился в зеркало заднего вида. — Это Самохин и есть. Личная его «колесница». Он на ней по заводу как тень бродит.

— Главный технолог на таком броневике? — я приподнял бровь. — Не жирно для заводского спеца?

— Самохин у нас не просто спец, Лёха, — Петрович понизил голос, хотя в пустой машине нас никто не мог слышать. — Он из тех, кто под себя всё подмял. Говорят, у него связи наверху такие, что директора за руку здороваются. Видать, ты ему вчера реально кость в горле вставил, раз он лично поехал смотреть, как тебя коллекторы прессуют. Оценивает, насколько живучий «таракан» ему достался.

— Присматривается, значит, — пробормотал я.

— Ты с ним аккуратнее, Кузнецов. Самохин не Костян. Он ломает не пальцы, а сразу жизнь. И делает это по всем правилам, с печатями и подписями.

Мы свернули с трассы на проселочную дорогу. Пыль из-под колес повалила густым облаком, скрывая за нами панораму Энска-4. Контуры заводских труб окончательно растворились в мареве, а впереди замаячили зеленые крыши дачного массива «Вишенка».

Дачный массив «Вишенка» встретил нас тишиной, прерываемой лишь ленивым лаем собак и стрекотом кузнечиков. «Москвич» Петровича, подпрыгивая на ухабах, остановился у ворот с облупившейся синей краской. За забором виднелся аккуратный домик, утопающий в зелени яблонь, и парник, блестевший на солнце свежим поликарбонатом.

— Выгружайся, — скомандовал Петрович, заглушая мотор. — Чего замер? Хватай сумку из багажника, там мясо. А я пока делом займусь.

Пока я вдыхал свежий воздух, Петрович первым делом направился к небольшому срубу в углу участка.

— Сначала — огонь в каменку, — бросил он через плечо. — Баня — дело долгое, пока прогорит, пока выстоится, как раз и пообедать успеем, и переварить. Если сейчас не закинуть, к ночи только согреется.

Я занялся огнем. Работа руками успокаивала. Вскоре в мангале весело затрещали сухие березовые поленья, а по участку поплыл первый, самый сладкий дым. Петрович тем временем метался между грядками и верандой: притащил миску со свежими огурцами и редиской, которые тут же обмыл из шланга, крупно нарезал буханку серого хлеба и вывалил на блюдо гору маринованного мяса.

Когда первые шампуры легли на угли, запах жареного свиного бока и лука ударил в нос так мощно, что у меня потемнело в глазах. Желудок, пустой со вчерашнего вечера, выдал такой спазм, что пришлось опереться о край стола.

— Терпи, мастер, — Петрович по-доброму усмехнулся, ловко переворачивая мясо. — Сейчас подкрепишься. Вижу же, что ты на одних нервах вчера держался.

Минут через сорок, когда мясо дошло до готовности, а баня уже вовсю гудела, обдавая участок жаром, мы наконец осели на веранде. По центру стола дымилась гора золотистого шашлыка. Петрович потянулся было под стол, извлек запотевшую бутылку водки и два граненых стакана.

— Ну, Кузнецов… за то, чтобы в понедельник рука не дрогнула? — он вопросительно посмотрел на меня, занеся руку над пробкой.

Я посмотрел на прозрачную жидкость, вспоминая погром в своей комнате и тени в зеркале.

— Убирай, Петрович, — я покачал головой и подвинул к себе кружку. — Давай лучше кваса. Мне в понедельник голова нужна светлая, а не «после вчерашнего». На пятисотую серию с туманом в мозгах соваться — себе дороже.

Петрович замер. Он долго и пристально вглядывался в мое лицо, будто проверял клеймо на детали. Потом молча спрятал бутылку обратно в ящик и достал из холодильника тяжелый кувшин.

— Твоя правда, — буркнул он, наливая мне холодный, пахнущий ржаной корочкой квас. — Не ожидал, честно скажу. Думал, ты сейчас первым за стопкой потянешься.

Я не стал отвечать, а просто вгрызся в кусок мяса. Оно было идеальным. Каждая калория возвращала силы молодому телу Кузнецова, наполняя мышцы забытой энергией. Я ел, чувствуя, как внутри снова разгорается уверенность. Это было не просто утоление голода — это была заправка перед большой охотой.

— Ешь, Лёха, ешь, — Петрович одобрительно кивнул. — Пусть баня пока выстоится. Часа через три самый сок будет. Вот там и поговорим по-взрослому.

Солнце уже начало клониться к горизонту, когда Петрович объявил готовность. Мы зашли в предбанник, пахнущий дегтем и застарелым духом березовых веников. Внутри самой парилки было жарко, но пар был легким, а густой туман скрывал лица, оставляя только голоса.

Мы сидели на верхнем полке. Петрович, обмотанный огромным полотенцем, тяжело отдувался, размахивая веником.

— Хорошо пошла… — пробасил он, вытирая лицо. — Ты, Кузнецов, не молчи. Я же вижу, у тебя под черепной коробкой сейчас шестеренки так крутятся, что аж здесь слышно. Выкладывай, что ты там про Самохина и «Патриот» выспрашивал .

Я плеснул на камни ковш травяного настоя. Каменка отозвалась яростным шипением.

— Петрович, Самохин тебя подставляет, — сказал я тихо, но отчетливо. — Ты знаешь про Акт номер сто девяносто восемь? Тот самый, июльский, который Марк Борисович в метрологии составил .

Петрович замер. Веник так и остался висеть в воздухе. — Откуда… откуда ты про него знаешь? Этот акт Самохин лично под сукно засунул. Там черным по белому было: литье пятисотой серии идет с кавернами. Структура металла — как губка.

— Знаю, потому что видел его, — я выдержал паузу, позволяя Петровичу осознать серьезность ситуации. — Самохин купил это литье по дешевке, а разницу вывел. Теперь ему нужно закрыть план любой ценой. И цена эта — твоя голова, Петрович. Когда эти редукторы начнут рассыпаться в воздухе, комиссия придет не к Главному технологу. Она придет к начальнику цеха и сборщику.

Начальник цеха тяжело опустился на полок. В полумраке его глаза блеснули тревогой. — И что ты предлагаешь? У меня план, Лёха. Не отгружу — Филиппов меня сожрет прямо в понедельник.

— Предлагаю игру на опережение. Переведи меня в понедельник в первую смену. Прямо с семи утра. И поставь на сборку именно этой серии. Я соберу их по-своему. Они пройдут ОТК, Зинаида Петровна даже глазом не моргнет. Но как только их поставят на вибрационный стенд у военпреда — они «крякнут». Громко и гарантированно .

— Ты хочешь завалить приемку Минобороны? — прошептал Петрович. — Это же расстрельная статья!

— Нет, Петрович. Это единственный способ вызвать комиссию из главка. И вот тогда мы вытащим на свет тот самый акт сто девяносто восемь. Марк Борисович в деле. Либо мы сейчас рискнем, либо через месяц будем сушить сухари в одной камере.

Петрович долго молчал, только тяжело дышал. Я ждал. Сейчас решалось всё.

— Рисковый ты, Кузнецов… — наконец выдохнул он. — Ладно. В понедельник в семь ноль-ноль жду у себя. Выпишу тебе наряд на пятисотку. Но если проколешься — я тебя первым сдам. Понял?

— Понял, Петрович. Не проколюсь.

Солнце уже коснулось верхушек сосен, окрашивая дачный поселок в густой багрянец. Мы вышли из бани — распаренные, красные, но с какой-то новой, деловой сосредоточенностью в движениях. Воздух после парилки казался невероятно вкусным.

Петрович молча дошел до сарая, вытащил из него старую холщовую сумку и направился к дому.

— Погоди здесь, — бросил он.

Через пять минут он вернулся. Сумка заметно оттяжелела. Он поставил её на скамью перед верандой, и я услышал характерный стук стеклянных банок и глухой звук чего-то увесистого.

— Вот, — Петрович кивнул на сумку. — Тут хлеб домашний, жена пекла, сало соленое — сам делал, не чета магазинному мылу. Огурцов набрал, варенье смородиновое.

Я открыл было рот, чтобы отказаться, но Петрович пресек это тяжелым взглядом.

— Не дури, Кузнецов. Я же видел, как ты на шашлык набросился. У тебя в общаге, небось, в холодильнике только мышь повесившаяся и осталась. А мне в понедельник нужен мастер с твердой рукой, а не дистрофик с голодным обмороком. Понял? Это не подачка. Это… инвестиция в общую победу.

Я посмотрел на сумку. Сало и домашний хлеб — в моем нынешнем положении это было сокровище, которое гарантировало, что я не завалюсь от слабости в середине смены.

— Спасибо, Петрович. С зарплаты сочтемся.

— С первой премии сочтемся, — ворчливо поправил он, направляясь к «Москвичу». — Грузись давай. Пора в Энск возвращаться. Завтра воскресенье — отсыпайся, гуляй, но к стакану чтобы ни-ни. Проверю.

Дорога обратно прошла в молчании, но это уже не было то подозрительное молчание, с которого началась поездка. Теперь это была тишина двух заговорщиков, которые уже всё решили. Город встретил нас привычным смогом и серыми коробками общежитий. Когда «старичок» притормозил у моего подъезда, Петрович на секунду задержал мою руку на дверной ручке.

— Помни, Лёха. Семь утра. Наряд я выпишу заранее. Не подведи.

Я кивнул, подхватил сумку и вышел. «Москвич» затарахтел, пуская сизый дым, и скрылся за углом.

Я поднялся на свой этаж. В коридоре общаги всё так же пахло дешевым табаком и жареной рыбой, но моя дверь теперь вела в другое место. В чистую, вымытую комнату, где на столе ждал инструмент и где теперь был запас еды.