Александр Колючий – Водный барон. Том 1 (страница 5)

Ночь тянулась с той особенной вязкой медлительностью, свойственной только длительным бессонным испытаниям, когда время перестаёт течь нормально и начинает то замедляться до полной остановки, то вдруг проскакивать целыми кусками.

Я ловил методично, с той же системностью, с какой работал в офисе, раскладывая сложные логистические цепочки: без суеты, без эмоций, без того азартного возбуждения, которое я видел у многих других рыбаков. Каждые полчаса проверял эхолот, анализируя изменения в поведении рыбы. Если косяк уходил с точки (а это случалось регулярно — рыба не стоит на месте, она постоянно перемещается в поисках корма), я менял позицию, используя знание акватории и логику поведения хищника. Если клёв затихал даже в присутствии рыбы под лодкой, это означало, что она сыта или напугана. Тогда я менял приманку, экспериментируя с размером, цветом, типом игры. Силикон заменял на воблер, когда нужна была более активная игра. Воблер менял на блесну, когда требовалась быстрая проводка. Блесну возвращал обратно на силикон, когда рыба требовала медленной, осторожной подачи.

Каждый час, точно по расписанию, пил кофе из термоса — горький, обжигающий, чёрный, как ночь вокруг меня, без сахара и молока: мне нужен был кофеин в чистом виде. Он обжигал горло, растекался по желудку жгучей волной, но через несколько минут приносил желанную ясность мысли, держал в тонусе, не давал провалиться в дрему, бороться с которой было все труднее.

Дождь зарядил около полуночи, когда на большинство участников уже накатила первая волна усталости. Мелкий, противный, косой ливень, который задувало ветром прямо в лицо. Я быстро натянул дождевик, который лежал под сиденьем, поднял капюшон и продолжал ловить, не давая дождю сбить ритм. Вода барабанила по ткани, стекала по лицу, попадала за воротник. Руки стали мокрыми, скользкими. Лицо покрылось каплями, все расплывалось в слепящей пелене дождя. Но останавливаться было нельзя — каждую минуту простоя использовали конкуренты.

К трём часам ночи, когда усталость уже по-настоящему давила на виски, а в глазах появилась резь от света эхолота и фонаря, у меня в садке было двенадцать судаков — неплохой результат для первой четверти турнира.

Я подошёл к первой контрольной точке — плавучей платформе, которая стояла на якоре в центре залива, залитая светом прожекторов, превращающих окружающую тьму в ярко освещённую сцену. На платформе стояли весы и сидели судьи в ярко-жёлтых спасательных жилетах, с планшетами в руках, фиксирующие каждое взвешивание. Я пришвартовался к платформе и выгрузил садок на палубу, наблюдая, как судья методично перекладывает рыбу на весы, проверяя каждый экземпляр на соответствие правилам.

— Двенадцать килограммов ровно, — объявил он после взвешивания, записывая результат в планшет и показывая мне экран для подтверждения. — Второе место на данный момент. Немец впереди с небольшим отрывом. У него четырнадцать килограммов.

Я кивнул молча, принимая информацию без эмоций, как данность. Опустил садок обратно в воду, развернул катер и ушёл обратно на свои точки, чувствуя, как усталость начинает превращаться в тупую, давящую боль в затылке.

«Два килограмма отставания, — думал я, возвращаясь к бровке, где оставил косяк. — Это не критично. Два килограмма — это одна крупная рыба весом в два кило, или три средних по семьсот граммов. У меня впереди ещё восемнадцать часов, и всё может измениться десять раз».

Солнце поднималось медленно, нехотя, словно не хотело вылезать из-за горизонта в такую погоду. Небо окрасилось сначала в грязно-розовый цвет, потом потускнело до серого, унылого. Вода, которая ночью была чёрной и таинственной, стала видимой — тусклой, свинцовой, рябой от ветра.

Дождь кончился, оставив после себя мокрую, холодную реальность. Но ветер к утру только усилился. Он продолжал трепать воду, создавая волны, которые раскачивали катер и затрудняли проводку.

Я чувствовал усталость всем телом — она сидела в плечах, натруженных постоянными забросами; в шее, затёкшей от неудобной позы; в глазах, которые резало от недосыпа и постоянного напряжения. Веки стали тяжёлыми, как свинцовые гири. Руки затекали, пальцы плохо слушались, иногда промахиваясь мимо рукоятки катушки. Спина ныла от долгого сидения в одной позе. Но останавливаться было нельзя, немыслимо, невозможно — это было бы предательством самого себя, всей подготовки, всех усилий, которые я вложил в этот турнир.

Я продолжал менять приманки, пробовал разные техники проводки — от агрессивной быстрой до медленной, волочащейся по дну. Облавливал новые точки, используя карту глубин и свой опыт: бровки, перепады глубин, ямы, глубокие впадины, где рыба отдыхает, коряжники, затонувшие деревья, создающие укрытия. Ловил, ловил, ловил, превращая процесс в медитацию, в транс, в состояние, когда мозг отключается от всего лишнего и работает только на одну задачу.

К девяти утра, через двенадцать часов с начала турнира, у меня в садке было тридцать три килограмма рыбы — результат половины марафона, половины пути к финишу.

Я снова подошёл к контрольной точке для второго взвешивания, чувствуя, как тело перестает слушаться команд. Взвесил улов под внимательными взглядами судей.

Судья, тот же самый, что и ночью, посмотрел в планшет, сравнивая результаты:

— Тридцать три килограмма. Хороший темп, но всё ещё второе место. Немец держит лидерство — у него тридцать четыре с половиной килограмма. Отрыв сократился, но он впереди.

Я кивнул, не тратя силы на слова, и снова развернул катер, уходя обратно на воду.

«Всё равно мало, — думал я, чувствуя, как разочарование начинает подтачивать уверенность. — Темп хороший, но его недостаточно. Если я буду просто набирать по полкило в час, я приду вторым. Мне нужен трофей. Одна крупная рыба — щука на пять-восемь килограммов или судак-монстр, которая одним махом перевесит весь отрыв и даст мне преимущество».

Но где её искать? Где прячется та самая трофейная рыба, которая решит исход турнира?

День тянулся бесконечно, превращаясь в пытку. Ветер продолжал трепать воду, создавая условия, при которых ловля превращалась в борьбу не только с рыбой, но и со стихией. Волны били в борт катера с монотонной настойчивостью. Катер качало так, что иногда приходилось держаться за поручни, чтобы не вылететь за борт.

Я продолжал работать как автомат. Менял точки, когда рыба уходила. Менял приманки, когда клёв затихал. Снова ловил, снова взвешивал каждую рыбу в руке, прикидывая, сколько она добавит к общему весу.

К шести вечера у меня было сорок пять килограммов.

К восьми — пятьдесят два.

Немец всё ещё лидировал с результатом пятьдесят три килограмма.

Время утекало сквозь пальцы, как вода, как песок, неумолимо приближая конец турнира, и я чувствовал, как шансы на победу тают с каждым часом.

Восемь пятьдесят вечера. Двадцать часов пятьдесят минут.

До финиша турнира оставалось ровно десять минут — десять минут, которые могут решить всё.

Я сидел на глубокой яме, которую нашёл случайно, следуя за стаей чаек. Они обычно указывают на скопление кормовой рыбы, а где кормовая рыба — там и хищник. Глубина двенадцать метров, дно ровное, каменистое. Смотрел на экран эхолота с отчаянием человека, который понимает, что время истекает, а чуда не происходит. Эхолот молчал, показывая пустое безжизненное дно. Экран рисовал серую линию дна — ровную, монотонную, без единой отметки рыбы. Ни точек, ни пятен, ни признаков жизни.

«Рыба ушла отсюда, — думал я, вглядываясь в экран так пристально, словно мог силой воли заставить там появиться нужные мне отметки. — Все косяки ушли. Давление падает. Я чувствовал это по тому, как ломило виски. Температура воды снижается. Перед дождём, перед сменой погоды рыба всегда меняет поведение — уходит на мель, перестаёт кормиться, становится пассивной. Я опоздал. Я выбрал не то место».

Но что-то меня держало здесь, на этой яме, не давая уйти на другие точки. Какое-то внутреннее чувство, интуиция рыбака, которая нарабатывается годами проб и ошибок и которую невозможно объяснить логикой.

Я продолжал смотреть на экран эхолота, перестраивая его настройки, меняя частоту сканирования, чувствительность, пытаясь выжать из прибора максимум информации. И вдруг я заметил нечто, что раньше принимал за помеху.

Не рыбу. Не дно. Слой.

Тонкая, едва заметная линия на глубине семь метров, которая шла параллельно дну. Это была не донная структура, не камни, не коряга. Это был термоклин — граница между слоями воды разной температуры, невидимая глазу, но отчётливо видимая на эхолоте. Тёплая вода сверху, холодная снизу, и между ними — эта тонкая граница.

И под этой линией, если присмотреться очень внимательно, можно было разглядеть облако. Не сплошное, плотное, а рассеянное, размытое, как туман. Мелкая рыба — ряпушка, корюшка, другая кормовая мелочь, которая собирается на термоклинах, потому что там концентрируется планктон.

«Они не на дне, — понял я с такой внезапной ясностью, что даже перехватило дыхание. — Хищник не будет стоять на дне на глубине двенадцать метров, если вся еда находится в пяти метрах над ним. Он стоит под этим облаком кормовой рыбы, прямо под термоклином, прячется в холодной воде, откуда может сделать бросок вверх. Он невидим для эхолота, потому что его отметки смешиваются с отметками кормовой рыбы. Он там. Я знаю, он там».