Александр Колючий – Водный барон. Том 1 (страница 13)

Пока она работала, мои глаза начали сканировать комнату.

Ищу аномалии. Ищу подсказки.

Изба была бедной. Очень бедной.

Стол — грубый, сколоченный из досок, выскобленный ножом до белизны. На столе — краюха чёрного хлеба, деревянная ложка, глиняный горшок.

Лавки вдоль стен — такие же грубые.

Печь — массивная, занимающая четверть избы. Это была не просто печь для готовки. Это было сердце дома — она обогревала, на ней готовили, на ней спали.

Иконка в углу — маленькая, потемневшая, с ликом, который я не узнал.

Бочка у стены — с квашеной капустой, судя по запаху.

Сундук — старый, потрёпанный, с железными петлями.

Всё на своём месте. Всё нормально для бедной избы четырнадцатого-пятнадцатого века.

Кроме одного.

Мой взгляд замер на столе.

На чистом, выскобленном столе, рядом с краюхой чёрного хлеба, лежал предмет, который не вписывался в картину бедности.

Лист бумаги.

Не грубый, не жёлтый, а белый. Почти белоснежный. Дорогой. Пергамент? Или что-то ещё более ценное?

На нём было что-то написано — я не мог разобрать с этого расстояния, но видел печать. Красную восковую печать внизу.

Чужеродный предмет. Дорогой. Официальный.

— Что это?

Я не планировал говорить вслух, но слова вырвались сами — хрипло, но с металлом в голосе.

Агафья, которая всё ещё промывала мои запястья, замерла.

Её руки застыли. Тряпка повисла в воздухе.

Она медленно подняла глаза и посмотрела на меня.

В её взгляде был страх. Тот самый страх, который она подавила, когда увидела меня живым. Он вернулся — глубокий, тяжёлый, безнадёжный.

— Мама, — повторил я, и мой голос стал тише, но твёрже. — Что это за бумага?

Она отвела взгляд. Опустила тряпку в миску. Медленно встала на ноги, вытирая руки о сарафан.

— Это — Её голос был тихим, сдавленным. — Это от Касьяна. От Авинова.

Имя упало в тишину избы, как камень в воду.

Касьян.

Воспоминание вспыхнуло в моей голове — яркое, как вспышка. Ухмылка. Светлые волосы. Серые глаза. Удар по затылку. Темнота.

— Касьян, — повторил я вслух, и моё тело отреагировало инстинктивно: мышцы напряглись, кулаки сжались. — Когда он приходил?

Агафья всё ещё не смотрела на меня. Она стояла спиной, глядя на печь.

— Вчера, — ответила она тихо. — Вечером. Я я думала, ты пропал. Он он тоже так думал. Спрашивал, где ты.

Я встал с лавки, сбросив тулуп. Подошёл к столу. Взял лист бумаги.

Тяжёлый. Дорогой. На ощупь — не обычная бумага, а что-то качественное, импортное.

Я попытался прочитать текст.

Буквы были странными — не современные кириллица, а что-то архаичное, с завитками и лигатурами. Но память Мирона подсказывала — я мог читать. Медленно, но мог.

Текст был формальным, официальным. Я узнал несколько слов: «долг», «срок», «требование», «имущество».

Внизу — красная восковая печать. На ней — оттиск герба: двуглавый орёл и что-то ещё.

— Что он хочет? — спросил я, не отрывая глаз от бумаги.

Агафья обернулась. Посмотрела на меня. В её глазах был ужас.

— Он принёс требование.

Я стоял у стола, держа в руках этот чужеродный, дорогой лист бумаги, и пытался осмыслить то, что читал.

Буквы были непривычными, архаичными, но память Мирона помогала. Медленно, по слогам, я складывал текст воедино.

«Сим напоминаю о возврате долга в сумме двадцати рублей серебром, данных в заем покойному Степану Заречному два года назад под заклад имущества. Срок возврата долга назначен на нынешний день, по истечении коего имущество подлежит изъятию в счёт долга согласно закону. Свидетель: Игнат Воронов, староста Слободы Нижней. Печать приказчика Авинова».

Двадцать рублей серебром. Имущество. Срок — сегодня.

Слова были простыми, но за ними стояла угроза, которую я понимал даже без знания экономики этого мира.

— Долг, — прошептал я, и память Мирона подсказала детали, фрагментами, обрывками. — Отец брал деньги у Авинова. Два года назад. На на что? На лодку? На сети? Не важно. Он не успел вернуть. Умер.

Агафья стояла у печи, обняв себя руками, и смотрела на меня с тем самым ужасом в глазах, который я видел раньше.

— Он сказал, — начала она тихо, и её голос дрожал, — что если мы не вернём долг, он заберёт всё. Дом. Лодку. Сети. Причал. Всё.

Я медленно опустил бумагу на стол.

«Рейдерство, — пронеслась мысль холодная и ясная. — Обычное, банальное рейдерство. Выдать кредит под завышенные проценты, дождаться, пока должник не сможет выплатить, потом забрать имущество. Схема старая, как мир».

Но здесь была деталь, которая меня беспокоила.

«Касьян знал, что я не вернусь, — понял я. — Он ударил меня, связал, бросил в лодку и отпустил на перекат. Он инсценировал мою смерть. Зачем?»

Ответ пришёл сам собой, логичный и холодный:

«Если наследник мёртв, кредитор может забрать имущество без споров. Без суда. Без свидетелей. Труп в реке — чистое закрытие сделки».

Я посмотрел на Агафью.

— Срок, — сказал я, и мой голос был тише, чем я хотел. — Когда срок?

Агафья сглотнула. Её руки сильнее сжали себя, как будто она пыталась удержаться от того, чтобы не расплакаться.

— Сегодня, — прошептала она. — Он сказал — сегодня. К закату. Если мы не принесём деньги сегодня к закату он придёт с людьми и заберёт всё. Он пришёл вчера вечером, принёс эту бумагу чтобы мы знали. Это последний день.

Сегодня. К закату.

Я поймал себя на слове. Рейдерство. Язык моего мира, но законы этого — понятны так же ясно, как будто я прожил здесь годы. Память Мирона услужливо подсовывала названия, а мышление Глеба мгновенно складывало их в знакомую схему. Удивительно и удобно.

Я посмотрел в окно. Небо за мутным пузырём уже посветлело — не рассвет, но близко к нему. Может, час до восхода солнца. До заката оставалось что? Двенадцать часов? Четырнадцать?

Времени мало. Очень мало.

— Сколько у нас денег? — спросил я, хотя уже знал ответ.

Агафья покачала головой.