Александр Колючий – Водный барон. Том 1 (страница 12)

Я поднял руку, чтобы толкнуть калитку, и замер.

Я не мог просто ворваться внутрь. Не вот так — мокрый, покрытый грязью и кровью, с диким взглядом и запахом реки. Если я ворвусь с криком «Меня убил Касьян!», я вызову панику, которую не смогу контролировать.

«Контроль, — прошептал внутренний голос Глеба-Логиста. — Мне нужен контроль над ситуацией. Паника — это пассив. Мне нужна стратегия».

Я сделал глубокий вдох, разжал кулаки, попытался успокоить дрожь в руках.

И толкнул калитку.

Она скрипнула — громко, протяжно.

Я пересёк крошечный двор (грязь, несколько кур, склонившаяся баня) и подошёл к двери.

Тяжёлая. Деревянная. Без замка — только деревянная задвижка.

Я толкнул её.

Дверь поддалась со скрипом.

И я шагнул внутрь.

Контраст ударил меня, как физическая волна.

Снаружи было холодно, сыро, пахло навозом и сырой землёй. Внутри было теплее. Не тепло, но теплее. И сухо.

Запахи обрушились на меня: сушёные травы, квашеная капуста — кислый, резкий запах из бочки у стены, древесный дым и что-то ещё — старое, застоявшееся, но не грязное.

Изба была небольшой. Одна комната — горница. Низкий потолок из почерневших от копоти брёвен. Маленькое окно, затянутое чем-то мутным, пропускало слабый предрассветный свет. Вдоль стены — массивная печь из глины и камня, от которой исходило слабое тепло, она почти остыла, но ещё держала жар. Рядом с печью — деревянная лавка. На лавке, укрывшись старым тулупом —

Она.

Женщина лет тридцати пяти, может, чуть старше, но выглядящая на все сорок пять. Лицо усталое, измождённое, с глубокими морщинами у глаз и рта. Тёмные волосы, туго стянутые платком. Одежда грубая, домотканая — сарафан тёмно-серого цвета, рубаха под ним. Она спала, не раздеваясь, прямо на лавке, прижавшись к остывающей печи.

Агафья.

Мать Мирона. Моя мать?

Память этого тела кольнула — острая, болезненная. Я знал её. Я любил её. Она была всем, что у меня осталось после смерти отца. У меня был отец, но я никак не мог его отчетливо вспомнить.

Но это была не моя мать. Моя мать жила в двадцать первом веке, в городе, в квартире с горячей водой и интернетом. Это была чужая женщина, которую я никогда не видел.

И всё же — моя.

Скрип двери разбудил её.

Она вздрогнула, открыла глаза — тёмные, испуганные — и села, сбрасывая тулуп. Повернула голову к двери.

И замерла.

Её глаза расширились. Рот приоткрылся. На секунду она просто смотрела на меня — мокрого, грязного, окровавленного подростка, стоящего на пороге.

Потом издала звук — сдавленный, шокированный вздох, как будто её ударили в живот.

— Миронушка!

Она сорвалась с лавки и бросилась ко мне — быстро, несмотря на возраст и усталость. Схватила меня за плечи, посмотрела в лицо, потом на запястья, на мокрую одежду, на грязь.

— Живой Господи Живой

Её голос дрожал, но она не плакала. Она была сильной — я видел это в её глазах, в том, как она держала себя. Хозяйка. Женщина, которая научилась справляться.

— Что стряслось?! — Её руки ощупывали меня, проверяя, цел ли я. — На Перекат снесло? Я я думала

Она не договорила, но я понял. Она думала, что я мёртв.

Я смотрел на её испуганное, измождённое лицо и думал.

Быстро. Холодно. Логично.

«Я не могу сказать ей правду. Не сейчас. Если я скажу, что меня пытались убить, она запаникует. Она захочет бежать к старосте, к кому-то ещё. Она поднимет шум. А Касьян узнает, что я жив, раньше, чем я буду готов».

Паника — это пассив. Мне нужен контроль.

«Ей нужна легенда. Простая, правдоподобная история, которая объясняет всё — мокрую одежду, раны, отсутствие лодки — но не упоминает врага».

Я кашлянул — горло всё ещё болело от речной воды и тины — и хрипло произнёс:

— Да На Перекате зацепило.

Голос был чужим — хриплым, надломленным, но это даже помогало. Это делало историю правдоподобнее.

Я кашлянул ещё раз, согнувшись, и продолжил:

— Упал головой ударился Лодку разбило.

Идеальная ложь. Она объясняла всё: мокрую одежду, рану на затылке, порезы на запястьях И главное — она не упоминала Касьяна.

Агафья замерла на секунду, глядя на меня, и я видел, как её страх трансформируется во что-то другое.

Облегчение. Потом — дело.

— Снимай мокрое. Живо, — скомандовала она, и её голос стал твёрдым, решительным.

Она развернулась и бросилась к печи. Подбросила несколько поленьев в угли. Я услышал, как огонь вспыхнул, зашипел. Схватила со стены чистую рубаху — грубую, домотканую, серого цвета — и кинула мне.

— Раздевайся. Сейчас.

Я стоял, дрожа, и смотрел на неё. Она была в режиме хозяйки — решительная, быстрая, не терпящая возражений. Женщина, которая знала, что делать в кризисе.

Я стянул мокрую рубаху — она прилипла к коже, и я едва смог её снять. Бросил на пол. Мокрые портки тоже. Остался голым, дрожащим, покрытым грязью и запёкшейся кровью.

Агафья не смотрела — она была занята. Она уже тащила что-то из угла — старый тулуп, овчинный, тяжёлый, пахнущий овцой и дымом.

— Надевай рубаху. Быстро. Потом — к печи.

Я натянул чистую рубаху — она была грубой, царапала кожу, но сухой. Потом Агафья накинула на меня тулуп и буквально подтолкнула к печи.

— Садись. Грейся.

Я сел на лавку, прижавшись спиной к тёплой, теперь уже горячей, глине печи, и почувствовал, как тепло начинает проникать в тело.

Впервые за несколько часов я почувствовал себя не в безопасности, но близко к этому.

Агафья исчезла в сенях и вернулась с деревянной миской, тряпками и чем-то ещё.

Она опустилась на колени передо мной и взяла мою руку — осторожно, но твёрдо. Посмотрела на запястье.

Кожа висела лоскутами. Сырое мясо под ней было красным, распухшим, покрытым грязью и запёкшейся кровью. Это выглядело ужасно.

— Это ты как? О камни? — спросила она, глядя на раны.

Мне нужна была ещё одна быстрая ложь.

— О снасти, — хрипло ответил я. — Запутался, когда падал.

Она кивнула, не сомневаясь. Её руки начали работать — она окунула тряпку в воду и начала осторожно промывать раны.

Боль была острой, но я стиснул зубы и терпел.