Александр Колючий – Боярин-Кузнец: Перековка судьбы (страница 12)

Я не сказал ни слова. Огляделся, нашёл на земле большой, увесистый камень, который едва мог поднять. Затем подобрал другой, поменьше, с острым краем – моё импровизированное зубило.

Я приставил острый край камня к основанию пробоя и со всей силы ударил по нему большим камнем. Раздался глухой удар. Боль пронзила мою ладонь, но я проигнорировал её. Я ударил снова. И снова. Это была изнурительная, тупая, яростная работа. Я не останавливался. В каждом ударе было моё отчаяние, моя злость, моя последняя, безумная надежда. Первые удары были неточными, несколько раз попал по пальцам, но потом приноровился. Чувствовал, как ноют мышцы спины и рук, как каждый удар отзывается болью во всём теле.

«Давай же, – шептал я сквозь зубы. – Ломайся, тварь».

Спустя десяток ударов, когда я уже почти выдохся, раздался громкий, скрежещущий треск. Ржавый металл не выдержал. Пробой отломился у самого основания. Огромный замок вместе с ним с грохотом упал на землю, подняв облачко пыли.

Путь был свободен.

Я стоял перед дверью, тяжело дыша. Руки дрожали от напряжения, ладонь кровоточила и горела огнём. Я победил. Победил кусок ржавого железа. Первая победа в этом мире. Ощущалась она неоднозначно.

Я посмотрел на Тихона. Старик смотрел на сломанный засов с широко открытыми глазами, в которых смешались страх и изумление. Он, видимо, не ожидал от меня такой разрушительной решимости.

Затем я повернулся обратно к тёмному, безмолвному проёму. Из щели потянуло холодом, запахом остывшей золы, металлической пыли и забвения. Я чувствовал смесь трепета и мощного, почти магнетического притяжения. Это было оно. Ответ на мой отчаянный, безумный вопрос был там, за этой дверью. Либо там была просто гробница, набитая ржавым хламом и несбывшимися надеждами, что окончательно похоронит мою идею. Либо там была лаборатория. Мастерская. Мой единственный шанс.

Я положил свою разбитую, саднящую ладонь на массивное кованое кольцо, которое служило ручкой. Сделал глубокий вдох, вдыхая пыльный, холодный воздух из приоткрытой щели.

И толкнул.

Дверь, протестуя и скрипя, как столетний старик, которого потревожили, начала медленно поддаваться, открывая в мир полоску абсолютной, манящей и пугающей темноты.

Решение было принято. Я шагнул через порог, в святилище своего предка.

Тяжёлая дубовая дверь поддалась моему последнему, отчаянному толчку с протяжным, могильным скрипом, который, казалось, потревожил двадцатилетний сон этого места. Я сделал шаг через порог, из угасающего света вечера в почти абсолютную темноту. Тихон, помедлив секунду, шагнул следом. Дверь за нашими спинами медленно качнулась обратно и с глухим, финальным «БУМ!» захлопнулась, отсекая нас от остального мира.

Мы оказались в гробнице.

Первое, что ударило в нос – запах. Густой, сложный, почти осязаемый. Запах остывшей золы, въевшейся в камни за сотни плавок. Запах металлической окалины и острой, кислой ржавчины. Запах сырости, идущий от тёмных углов, и мышиного помёта. Но под всем этим, как призрак, витал едва уловимый, тонкий аромат раскалённого металла – память, впитавшаяся в сами стены.

Сначала царил мрак. Затем мои глаза начали привыкать. Свет едва пробивался сквозь затянутые вековой грязью и плотной, как войлок, паутиной окна, расположенные высоко под самой крышей. В этих тусклых, косых лучах, как в заброшенном соборе, висели серые, тяжёлые саваны паутины, соединяя могучие потолочные балки с остывшим оборудованием. И в этом призрачном свете начали проступать очертания гигантских, тёмных силуэтов, похожих на спящих доисторических чудовищ.

Я чувствовал странную смесь благоговения и уныния. Это место было построено с невероятным размахом, с титанической амбицией. Это был не просто сарай. Это был храм, посвящённый богу огня и стали. И, как и положено древнему храму, он был полностью разграблен и осквернён временем.

«Я чувствую себя археологом, вошедшим в гробницу фараона, – подумал я с мрачной иронией, – только чтобы обнаружить, что расхитители уже вынесли всё золото, оставив лишь тяжёлые каменные саркофаги».

– Господи, помилуй, – прошептал рядом Тихон, его голос был полон ужаса. – Да тут… тут и не разобрать ничего.

– Дай огня, – тихо скомандовал я.

Старик, чиркая огнивом, с третьей попытки зажёг припасённую лучину. Дрожащий огонёк выхватил из мрака отдельные детали, подчёркивая и усугубляя масштаб запустения.

Первоначальный эмоциональный порыв прошёл, уступая место привычной профессиональной деформации. Я перестал быть испуганным наследником. Я стал инженером, проводящим аудит заброшенного промышленного объекта. Я начал свой методичный обход.

Объект номер один: Горн.

Он был сердцем этого места, его главным алтарём. Огромный, сложенный из тёмного, обожжённого камня, он занимал центральную часть кузницы. Я обошёл его кругом, оценивая качество каменной кладки. Затем заглянул в его холодное, тёмное жерло. Футеровка – внутренний слой кирпичей, защищающий камень от жара, – осыпалась, превратившись в красную труху. Я ковырнул её пальцем, и она рассыпалась. Я заметил несколько сопел для подачи воздуха, фурм, расположенных на разных уровнях.

«Основание – монолит, – заключил я. – Построено на совесть. Но вся внутренняя часть – под полную замену. Это как двигатель с треснувшим блоком цилиндров. Требуется капитальный ремонт. Но сама станина – превосходна. А эти несколько фурм… интересное решение. Говорит о попытках контролировать температуру в разных зонах. Дед был не так прост, как можно было подумать».

Объект номер два: Наковальня.

Рядом с горном, как верный, несгибаемый страж, стояла она. Главная наковальня. Она была огромной, гораздо больше тех, что я видел в музеях. Её дубовая колода-основание намертво вросла в утоптанный земляной пол, став с ним единым целым. Вся поверхность была покрыта толстым слоем оранжевой, рыхлой ржавчины.

Я подошёл к ней с чувством, похожим на благоговение. Провёл рукой по её поверхности. Пальцы ощутили холод и грубую, шершавую фактуру коррозии. Я смахнул слой грязи и пыли с боковой поверхности. И увидел его. Клеймо мастера. Плохо различимое, забитое ржавчиной, но узнаваемое: оскаленная волчья голова и два перекрещенных молота. Герб рода Волконских. Это был прямой, физический контакт с моими предками, с тем самым Волконом, чья слава гремела по всему княжеству.

Я провёл рукой по рабочей поверхности, по «лицу» наковальни. В центре был заметен плавный, выработанный годами прогиб – «седло». Это была не вмятина от удара. Это была благородная выработка, след сотен тысяч, если не миллионов, ударов молота. История рода, записанная в стали. Я достал из кармана свою бронзовую печатку и легонько стукнул её торцом по краю наковальни.

ДЗИНННННЬ!

Чистый, долгий, высокий звон эхом разнёсся по всей кузнице, заставив осыпаться пыль с потолочных балок.

«Сталь высочайшего качества, – с удовлетворением заключил я. – Никаких внутренних трещин. Несмотря на внешнюю ржавчину, этот ветеран в полном порядке. Это – сердце нашей будущей работы. Наш главный станок».

Объект номер три: Мехи.

Я подошёл к жалкому остову в углу. Это было то, что когда-то было лёгкими этой кузницы. Зрелище было плачевным. Я пнул ногой сгнившую кожу, и та с тихим шелестом рассыпалась в прах. Деревянный каркас был изъеден древоточцем и крошился в пальцах. Но я, как инженер, смотрел не на состояние, а на конструкцию.

«Просто, как топор. Однокамерная конструкция. Даёт прерывистый, „пульсирующий“ поток воздуха. Неэффективно. Вчерашний день. Но сам принцип рычага можно использовать. Только система будет другой. Двухкамерной. Для непрерывного дутья. Это будет первая и самая важная модернизация».

Закончив с основным оборудованием, я перешёл к самому грустному. К инструментам. Они были развешаны на деревянных стойках вдоль стены. Точнее, то, что от них осталось.

Это было похоже на братскую могилу.

«Так, что у нас тут? – язвительно подумал я. – Музей коррозии под открытым небом. Экспонат номер один: „Клещи, ставшие единым целым со стойкой“. Экспонат номер два: „Молоток, самопроизвольно разделившийся на боёк и труху“. Экспонат номер три: „Ящик с зубилами, которые достигли состояния дзен и теперь представляют собой единый ржавый монолит“. Прекрасная коллекция».

Я подошёл к одной из стоек и попытался вытащить из гнезда пару больших клещей. Рукоять осталась у меня в руке, превратившись в горсть гнилой трухи. Сами клещи, издав жалобный скрежет, обломились у основания и с глухим стуком упали на пол, разлетевшись на несколько ржавых кусков.

Я методично прошёлся вдоль стены, проводя свой печальный аудит. Большинство инструментов были безнадёжны. Но в самом дальнем углу, за опрокинутым верстаком, в куче старых тряпок и угольной пыли, я нашёл его.

Молот. Он не был на стойке, он лежал в укромном углу, и это спасло его от худшей сырости. Рукоять из тёмного, отполированного потом и временем дерева, идеально ложилась в руку. Боёк был не ржавым, а покрыт лишь тонкой, благородной тёмной патиной. Форма его была совершенной. Баланс – безупречным. Это был не просто инструмент. Это было произведение искусства. Я был уверен, это был личный молот моего деда. Моё единственное настоящее сокровище в этом царстве упадка.

Я провёл ещё полчаса, разгребая завалы. Моя добыча была скудной. Кроме молота деда, я нашёл ещё одну тяжёлую кувалду с целым бойком, несколько пробойников из хорошей стали, которые были густо смазаны жиром и потому уцелели, и пару сломанных, но крепких напильников.