Александр Колючий – Боярин-Кузнец: Грозовой камень (страница 2)

– Стой, Тихон, – сказал я, когда мы поравнялись с последними домами. – Дальше я не поеду. Это бессмысленно. Мы их только больше пугаем. Сходи ты один в лавку к Мирону. Нам нужна соль и крупа. Но главное, – я посмотрел на него в упор, – узнай, в чём дело. Узнай всё.

Тихон молча кивнул. Его лицо было похоже на грозовую тучу. Обида за своего господина, за свой род, боролась в нём со страхом перед этой необъяснимой враждебностью. Он передал мне поводья и, расправив свои старые плечи, твёрдым шагом направился к лавке, стоявшей в центре деревни.

Я же остался ждать в тени старой ивы, делая вид, что проверяю упряжь. Но на самом деле наблюдал. Лавка Мирона была единственным местом, где ещё теплилась жизнь. Возле неё стояло несколько женщин, обсуждая свои дела. Но как только они увидели идущего к ним Тихона, их разговор оборвался. Они торопливо подхватили свои корзины, и, не сказав ни слова, разошлись в разные стороны, оставив старика одного перед закрытой дверью.

Тихон постоял мгновение, а затем решительно постучал. Дверь не открыли. Он постучал снова, уже громче, настойчивее. Наконец, она со скрипом приоткрылась на ширину ладони, и в щели показалось бледное, потное лицо лавочника Мирона.

Дальнейшее я мог только представлять, но картина была ясна. Тихон что-то говорил, жестикулировал. Дверь приоткрылась чуть шире, и он протиснулся внутрь. Через несколько минут он вышел, неся небольшой узелок. Дверь за ним тут же захлопнулась и загремела тяжёлым засовом.

Тихон шёл ко мне медленно, глядя себе под ноги. Он был подавлен. Когда он подошёл к телеге и протянул мне узелок, я увидел, что его руки слегка дрожат.

– Ну что? – спросил я тихо.

– Лавочник Мирон со мной и говорить сперва не хотел, – глухо начал старик. – Заперся изнутри, сделал вид, что дома нет. Еле достучался. Открыл на щеколде, впустил, а сам всё на дверь оглядывается, будто боится, что его с поличным застанут.

– И что он сказал? Почему боится?

– Сказывают, господин, по всей округе люди Медведевых слух пустили, – Тихон перешёл на шёпот, хотя вокруг не было ни души. – Сразу после поединка гонцов разослали по всем деревням и весям. Будто вы победили не честью и мастерством, а тёмным колдовством.

Я слушал молча. Это было именно то, что я и предполагал. Логичный и эффективный ход.

– Будто меч ваш не вы ковали, а вам сами черти его в адском пламени закалили, и поёт он оттого, что человеческой крови жаждет, – продолжал Тихон, и в его голосе слышалась горечь. – Говорят, движения ваши на арене были нечеловеческие, быстрые и плавные, как у нечисти. Мирон клялся, что слышал от одного купца, будто вы взглядом можете порчу наслать, отчего молоко у коров в вымени киснет и дети по ночам хворают.

Он замолчал, сглотнув ком в горле.

– Люди боятся вас, господин. Боятся, как огня. И гнева Медведевых боятся, если кто с вами доброе слово скажет. Мирон мне соль отсыпал, так трижды через плечо сплюнул и перекрестился, когда я уходил. Сказал, чтобы больше не приходил, пусть, мол, сам кого присылает, если нужда будет, а его в эти дела не впутывал, у него семья, дети…

Мы доехали до ворот нашей усадьбы в полном молчании. Чувство возвращения домой, в своё единственное убежище, смешивалось с горьким привкусом полной, тотальной изоляции. Мы победили в столице, но проиграли войну за умы здесь, в своей собственной деревне. Мы стали изгоями.

Тихон, подавленный и уставший, молча распряг нашу унылую корову и отвёл её в сарай. Я же стоял посреди заросшего бурьяном двора и смотрел на свой дом. Покосившийся, с облезлыми стенами и тёмными провалами окон. Раньше он казался мне символом упадка и позора. Теперь же, после шумной, враждебной столицы и испуганной, чужой деревни, он выглядел иначе. Он выглядел как крепость. Как последнее убежище. Единственное место в этом мире, где я мог быть собой.

Мы вошли в главный зал. Здесь пахло старым деревом, это был родной запах. Запах дома. Тихон, не говоря ни слова, начал разжигать очаг. Я же выложил на большой дубовый стол наш скромный узелок с припасами. Он казался до смешного маленьким в этом огромном, гулком помещении.

Старик закончил с огнём и сел на скамью напротив. Он долго молчал, глядя на свои мозолистые, сцепленные в замок руки. Его эйфория от победы окончательно сменилась горьким разочарованием и страхом. Он видел, что мир не принял их победу, а извратил её.

– Что же это делается, господин? – наконец глухо произнёс он. – Мы ведь правое дело отстояли. Честь рода защитили. А они… они от нас, как от нечисти, шарахаются. Словно мы не победили, а проклятие на всю округу навлекли.

Я спокойно выслушал его, давая ему выговориться. Не был удивлён и понимал, что любая система, особенно такая сложная и инертная, как человеческое общество, стремится объяснить любое аномальное явление в рамках своей существующей модели. А моя победа была именно аномалией.

«Они не могут признать, что проиграли технологически, — думал я, глядя на пляшущие языки пламени в очаге. – Они не могут допустить мысль, что их лучший воин, их гордость, вооружённый зачарованным клинком, был побеждён не магией, а точным расчётом, превосходной металлургией и знанием биомеханики. Этих понятий просто нет в их системе координат. Поэтому их мозг выбирает единственное доступное, понятное им объяснение. Колдовство. Сделка с тёмными силами. Это логично и невероятно опасно».

– Они боятся не нас, Тихон, – сказал я вслух, и мой голос прозвучал спокойно и твёрдо в гулкой тишине. – Они боятся того, чего не понимают. А Медведевы очень умело этим пользуются. Страх толпы – это тоже оружие. Мощное, иррациональное, но эффективное. Они не смогли победить меня на арене, поэтому теперь они пытаются запереть нас здесь, окружив стеной из суеверий и страха. Они хотят лишить нас поддержки, поставок, любой связи с внешним миром. Хотят задушить в изоляции.

Тихон поднял на меня свои встревоженные глаза. Моё спокойствие, мой холодный анализ пугали его не меньше, чем враждебность деревни. Его вера в меня была абсолютной, но теперь она была смешана с постоянной тревогой. Он видел, что я не просто отстоял честь, а ввязался в новую, ещё более сложную и опасную войну.

Вечер опустился на усадьбу. Мы молча поужинали остатками дорожных припасов. Усталость от долгого пути и тяжесть осознания новой проблемы давили на плечи. Вокруг была звенящая тишина и чувство полной изоляции от всего мира.

Внезапно Тихон, который сидел у окна, вглядываясь в сгущающиеся сумерки, замер.

– Господин… там… у ворот кто-то стоит.

Я подошёл к окну. В синих сумерках у полуразрушенных ворот действительно стояла одинокая фигура. Это был мужчина, простой крестьянин. Судя по поношенной, но крепкой одежде, из наших. Он не решался войти, стоял, нервно переминаясь с ноги на ногу и постоянно оглядываясь на дорогу, ведущую к деревне, словно боялся, что его увидят. В руках он держал что-то тяжёлое, неуклюже обмотанное старой, грязной мешковиной.

Тихон испуганно зашептал: «Не выходите, господин! Это может быть ловушка от Медведева! Прогоните его!»

Но я смотрел на эту одинокую, напуганную фигуру и видел не угрозу, а отчаяние. Отчаяние, которое оказалось сильнее страха перед «колдуном». Я видел свой первый шанс прорвать блокаду не силой, а делом. Повернулся к Тихону, и на моём лице впервые за весь день появилась тень холодной, расчётливой улыбки.

– Нет, Тихон, – спокойно сказал я, направляясь к выходу. – Мы не прогоним его. Мы спросим, что у него сломалось.

**Друзья, если понравилась книга поддержите автора лайком, комментарием и подпиской. Это помогает книге продвигаться. С огромным уважением, Александр Колючий.

Глава 2

Я оставил испуганный шёпот Тихона за спиной и решительно шагнул во двор, в синие сумерки. Воздух был прохладным и пах мокрой травой, но я его почти не чувствовал. Всё моё внимание было приковано к одинокой фигуре у ворот.

Мужик, завидев меня, вздрогнул и сделал непроизвольный шаг назад, его рука крепче сжала бесформенный свёрток из мешковины. Он был напуган до смерти. Я видел это по напряжённой линии его плеч, по тому, как он втянул голову, словно ожидая удара. Но он не убежал. Отчаяние, как оказалось, было куда более сильной эмоцией, чем суеверный страх. Это был мой первый реальный актив в этой деревне, и я намеревался инвестировать в него с максимальной эффективностью.

Подошёл ближе, намеренно держа руки на виду и сохраняя нейтральное, почти безразличное выражение лица. Никакой боярской спеси, которая бы его отпугнула. Никакой таинственности, которая бы его напугала ещё больше. Я был не колдуном и не господином. А был ремесленником, вышедшим к потенциальному заказчику.

– Доброго вечера, – сказал я ровным, спокойным голосом. – Чем могу помочь?

Крестьянин сглотнул, его кадык дёрнулся. Он несколько раз открыл и закрыл рот, прежде чем из него вырвались слова.

– Д-доброго, боярич, – пробормотал он, и его взгляд метнулся в сторону дороги, словно он боялся, что его увидят здесь, у ворот проклятой усадьбы. – Я Степан… с дальнего надела, что на каменистом склоне…

Он говорил сбивчиво, запинаясь, его речь была отчаянной молитвой.

– Беда у меня, боярич. Земля там – камень один. Я за неделю два лемеха сломал, что у кузнеца Назара брал. Последний вот… сегодня. А если до дождей не вспашу, семье моей зимой голодать придётся…