Александр Колпакиди – Че, любовь к тебе сильнее смерти! Писатели и поэты разных стран о Че Геваре (страница 129)
Лучи осветили их. Они копошились на всех господствующих высотах по окружности, отчего рельефные складки и контуры, очертившие пространство вокруг, шевелились, словно живые. Словно вся эта каменистая морда пришла в движение, разминая свои замшелые лицевые складки в предвкушении знатного ужина… «Ущелье окружено плотным кольцом», – так прошептал командиру Инти, едва вернувшись из утреннего дозора. Но и наш комиссар, и мы все не могли и предположить, сколько их собралось против нас – против семнадцати измученных партизан – на склонах окрестных высот.
Инти… Он никогда не давал слабины, он просто не мог себе позволить… Даже размашистый страшный удар – весть о смерти Коко – Инти вынес, почти не покачнувшись, как скала, принявшая ураганный порыв ветра.
Но в тот миг… Его губы дрогнули, когда он шептал командиру «окружено… плотным кольцом». Его голос дрогнул нотками безысходности.
Командир… Никогда не забыть, как он улыбнулся тогда. «Плотным кольцом, говоришь?» – произнес он. Запросто так переспросил, будто мы не распластались, затаившись, по дну ущелья Юро, а сидели себе где-нибудь в Каламине, беззаботно дожидаясь, пока Ньято заварит матэ. «Мы обязательно найдем выход, Инти… – сказал он. И опять посмотрел Инти в глаза. Потом каждому из нас, из тех, кто был рядом с ним там, на дне бездонного ущелья Юро.
– Мы обязательно выберемся отсюда. Найдем лазейку. Не забудьте: те, кто отстанет от отряда, кто будет пробиваться один или группой, – встречаемся в апельсиновой роще. Апельсины, наверное, уже поспели. Как думаешь, Алехандро?
Он обратился ко мне со словами. И взглядом. Почему он так сделал? Может, он хотел меня подбодрить. Ведь следом он отдал мне, Аларкону, Инти и Анисето приказ сменить дозорных – Тамайо и Гарри Вильегаса – на гребне скалы по правую руку. И мы стали карабкаться на этот чертов гребень, а командир и наши товарищи остались там, в сыром полумраке, на самом дне ущелья Юро…
Лента новостей
(Международная служба новостей (INS). Гватемала-сити. 11:25. 05.11.2007)
Зачем ты это делаешь? И не пытайся себя обманывать – всё равно не объяснить. Будто спасательный круг, возникший вдруг среди шторма. Откуда он взялся? Наверное, всплыл из самой пучины того бездонного моря, которое зовется подсознанием. Покоился там до поры под толщей прожитых лет, утонувших надежд и иллюзий. До поры… Отзвук стихии проник и туда, на самое дно онемевшего прошлого. Неведомый сдвиг и… вот оно, всплыло.
Ты звонишь матери. Трубка в ладони, вспотевшей вдруг, трясется так, будто ты набрал не номер домашнего телефона – такой же безусловный, как буквы алфавита, как это майское парижское солнце за окном телеграфа, – а приемную канцелярии самой Богоматери. Неужто ты хочешь выпросить Царствие небесное?
Наивный хитрец, не пытайся себя обмануть. Тебе удалось это с Флорой, но себя-то ты знаешь. И даже это изумрудное море – подсознание – что плещется у порога твоего рассудка, тебя никогда не пугало. Ты умел держаться на плаву, ловко используя подручные средства. Ха-ха, деревянный человечек Альдо! Потому-то ты так и кидался в волны, вызывая дешевый восторг у товарищей и подруг, а потом у студентов (а как тебя это тешило! эти поголовно блестящие, восхищенные взоры юных прелестниц – с первого по пятый курсы! О, ты ощущал эту тонкую власть над их хрупкими, нежными душами, ты растил её, как садовник в своей западноберлинской оранжерее). Ха-ха, тверд – как полено. Ты до сих пор держишься на плаву, Альдо, говорящая деревяшка.
И разве не ради этого ты затеял весь этот шум с «латиноамериканским бумом»? Ради влюбленного взора своей ненаглядной мулаточки Флоры… Да, да признайся хоть в этом. А впрочем… Не этим ли движется мир? Разве не ради Елены Прекрасной пылала Троя? Не ради губ и грудей Жозефины Наполеон затеял свой Итальянский поход?
Стоп-стоп… Тут-то всё дело. Потому ты и бросился набирать этот номер. Ты не хочешь ради Ульрики затевать герилью. Вот оно что! «Альдо, у нас будет малыш».
И тогда в Сан-Паулу, когда вы украли американского посла Элдрика, ты почему-то был твердо уверен, что всё обойдется. И тогда, когда в полицейском участке трое громил топтали твое изнеженное интеллектуальными штудиями мясцо, ты кричал и извивался от боли, но где-то глубоко, на самом дне своей визжащей души ты был тверд… Мать пришла тогда, чтобы забрать тебя из участка. Уже потом ты узнал, как она за тебя хлопотала, и подняла на ноги всех знакомых отца и его старые связи и дошла до министра внутренних дел… А тогда, в управлении, ты больше всего на свете, больше прикосновений пиканы боялся встретиться с ней взглядом, утонуть в том море боли, что ты ей причинил.
И вот ты отводишь глаза, как преступник, как вор, а потом как-то вдруг… окунаешься. Поле прозрачного света, где страдание и любовь рождают озарение веры и мужества. Этот взгляд… Разве не он освещает твое стоеросовое нутро, когда ты заикаясь, спрашиваешь у милой работницы парижского телеграфа код Бразилии и бормочешь телефон, заставляя ее несколько раз, улыбаясь, переспрашивать цифры.
Вот оно что! Ты хочешь, до исступления хочешь жить ради Флоры и малыша. Ты будешь писать книги, талантливую прозу, которая станет взрывной мощью «бума». Ты будешь мучительно, шаг за шагом состругивать с себя, выдирать с кровью и мясом деревянного человечка, превращая стружку в строчки, в слова. Они должны будут хорошо гореть, они озарят тысячи и миллионы юных умов солнечным светом будущего… Ты напишешь книгу о Че. О том, кто сказал: «Самое священное в мире звание – это звание автора». Ты станешь автором. Ты наполнишь пустоту творчеством. Это будет твоя герилья. Ради будущего человека, светлый силуэт которого проблескивает на горизонте.
Гудки, нетерпенье, отчаяние… Щелчок.
«Мама!?.. Алло, мама?»
«Альдо?! Сынок, с тобой всё в порядке?»
«Да, мама, всё в порядке?»
«Откуда ты звонишь? Альдо, ты не простыл? У тебя такой голос…»
«Как ты, мама? Послушай… Должен тебе сказать. У тебя будет внук. Или внучка. Алло, алло? Мама? Ты слышишь? Флора… Я писал тебе. Та фотография, мы вдвоем, в Вене… Мама, алло… Почему ты молчишь?»
«Сынок…»
«Алло…»
«Я молюсь, сынок… Матерь Божья… Откуда ты звонишь? Из Берлина?»
«Из Парижа, мама… Флора в Берлине. Я здесь…»
«Альдо, ты должен быть с ними… Ты нужен им, Альдо… Сейчас»
«Но, мама… я…»
«Что бы там ни было… Пречистая дева Мария… Почему ты в Париже? Пусть там хоть… Хватит печься о судьбе человечества, Альдо. Подумай, наконец, о своих близких…»
Ты вешаешь трубку, и весь твой безудержный пафос, как замок из песка на нескончаемом пляже Касабланки, смывает лазурная волна щемящей тоски. Хватит дурить себя, Альдо, хватит плести эту мыслительную чушь про умы и миллионы. Ты попросту хочешь прижаться губами к пленительно-нежной шее Флоры, ощутить губами рельефное тепло ее прелестных ушек – доверчивых раковин цвета кофейных зерен, снятых с жаровни, играющих золотистыми отсветами. Кофейные зерна… Разве они не сверкают обещанием рая и сладости в ее карих зрачках, когда ты ложишься на нее в косых, густо падающих из окна на постель лучах берлинского солнца. Она смотрит так… как только может женщина смотреть снизу вверх на мужчину. Она ждет
Кофейные зерна… Не тот ровный тон шоколада, который разлит по мерцающим бедрам, плечам, ягодицам твоей божественной Флоры, превращая ее в нескончаемую сладость, кремовый торт с юными, упругими формами. Те два зерна, два изюма, которыми украшены две самые сладостные возвышенности. Вот сейчас, в этой чертовой телефонной парижской будке ты сознаешь, что желаешь всем существом лишь одного: до скончания лет питаться изюмом, оставаясь всегда ненасытным, вкушать твоей ненаглядной весны по имени Флора.
И вдруг слюнявая влага сгущается в уголках твоих глаз, и ты с неожиданной ревностью думаешь о том, что этим же изюмом будет питаться еще один… Ты силишься и не можешь представить себе своего ребенка. Пятно какого-то безумного света горит в твоем воспаленном, пьяном мозгу, когда ты пытаешься думать об этом. Ты, как безумец, смеясь без причины и тут же растирая по щекам и по носу слюнявую влагу, только и твердишь: «Мой ребенок, мой малыш…». И вдруг умиляешься, представляя, как этот ослепительный комок самовластно хватает шоколадные грудки своей юной мамы и ловит темно-коричневые средоточия и принимается их сосать, ненасытно и жадно…
Ради Флоры и малыша… Да, Альдо. Неужели это случилось, и ты перестал себе врать? Ты признался. Ты исповедался и отныне готов причаститься Христовым дарам. Ты готов, Альдо, готов наконец-то вкусить тела и крови Всевышнего…